– Саша, это же не моя работа, это же дело макетчиков.
– Я знаю, но сделать это можем только мы с тобой.
Часам к семи вечера макет купола был готов. Я его торжественно отнес в мастерскую и поставил на приготовленный подмакетник, после чего вернулся в переплетную, чтобы выполнить обещание и выслушать Мишины байки про старый Киев. Он их знал превеликое множество.
На следующее утро я пришел на работу попозже и торжественным шагом вошел в мастерскую, готовый принимать поздравления, поскольку никто не верил, что заготовленные мною накануне треугольнички сойдутся в купол. Когда я подошел к столу, я был неприятно удивлен. На нем стоял пустой подмакетник.
– Что за шутки! А кто взял макет купола?
– Какого купола, – проворчал Фима. – Купола-шмупола. Не было здесь никакого купола. Я же говорил тебе, что ничего не получится из этого домино.
Я был убит. У меня был один свидетель – Миша. Нам вроде верили, но в то же время кто-то сказал, что мы с ним что-то громко выясняли вечером за бутылкой. До конца дня я занимался поисками, но они не принесли никаких результатов.
На следующий день я решил начать все сначала, но купол спрятать от завистников в кабинете главного инженера – он мне сочувствовал. Надежда Алексеевна посоветовала мне остаться попозже и побеседовать с уборщицами. Через два дня я словил уборщицу Настю, дежурившую в злополучный день. Она мне сообщила, что, действительно, видела такой красивый большой полушар, но где он – не знает. Еще она мне сказала, что вечером тут крутился дядя Митя и тоже интересовался, что это такое.
Дядя Митя – наш завхоз. Он был пожилым толстым человеком. Он любил произносить речи, особенно, когда у него просили машину отвезти в Госстрой или в другое место подрамники. Он так долго рассказывал обо всех проблемах с бензином, о трудностях с запчастями, о невозможности достать новый коленвал, что вы начинали чувствовать всю несостоятельность своих претензий. Дядя Митя носил очки, как бинокли, и почти ничего не видел, но, тем не менее, был в курсе всех институтских дел.
На следующий день я его разыскал и тут же пошел напролом.
– Дядя Митя, где мой макет кинотеатра? Мне сказали, что два дня назад вы его рассматривали, а потом он пропал.
– Какой макет? Что я мог рассматривать – я же ничего не вижу. Зачем он мне нужен?
– Вот тут, на столе, стоял белый купол, выклеенный из планшетов.
– Ах, вот ты о чем! Саша, ты меня удивляешь. Ты так рассуждаешь, как будто ты не работаешь в нашем институте, и тебе совершенно безразличны все наши хозяйственные дела. Ты даже не потрудился посоветоваться со мной.
Дядю Митю понесло и, видно, надолго.
– Где макет? – закричал я, чувствуя, что он что-то знает.
– Саша, – опять начал он. – Ты даже не знаешь, сколько штрафов мы платим пожарной инспекции за проводку, за кипятильники. А теперь архитекторы завели моду делать еще самодельные абажуры. Сказал бы мне, я бы выписал тебе со склада персональную лампу.
Тут до меня доехало.
– Это не абажур, это макет! Где он?
– А ты его точно не повесишь?
– Клянусь.
– Ну, смотри мне! Я тебе пока что верю.
Дядя Митя повел меня на склад. Там, между геодезическими рейками и старыми подрамниками, лежал, несколько помятый, мой многострадальный макет. Но я и этому был рад. Мы с Мишей привели его в порядок.
Смотрели его на совете в Госстрое только через полгода. Все хвалили, говорили, что ново, интересно, но строить не рекомендовали.
Приближалась отпускная пора. Моя новая пассия – Света уехала с сестрой и подругами в Крым, в Алушту, и всячески призывала меня приехать. Наконец, я получил отпускные деньги, с легким сердцем сел в самолет и полетел в Симферополь. Света встретила меня в аэропорту.
В Алуште цены стабильные: койка – 1 рубль в сутки, раскладушка – 70 копеек, двое в одной койке – 1 рубль 50 коп., насчет большего количества человек в одной койке прейскурант умалчивает.
Света с сестрой Галей и приятельницей Ирой были обладательницами курсовок в доме отдыха «Колхозник» и снимали комнату напротив этого сельскохозяйственнооздоровительного заведения. Перед моим приездом Света сняла мне топчан у их соседки бабы Маши. Топчан был твердым, как гранитная плита, но баба Маша приравнивала его к раскладушке, то есть брала по 70 копеек в сутки. Оформляла она своих жильцов неофициально и катастрофически боялась милиции. Ее любимое слово было «ухмыляться». Точного смысла его я так и не понял. В первый же день она поведала мне удивительную историю.
– Вчерась, как вышла я из дома, гляжу, кто-то зашел во двор. А как увидела я милиционера, кричу жильцу: «Ухмыляйся, чтоб не видели». А милиционер ко мне – «Давай паспорта», а я ему: «Что мне ухмыляться – все как есть жильцы прописанные». Десятку все-таки пришлось ему дать.
