Тот скрипнул зубами, взвился, подхватывая так, чтобы входить как можно глубже. Заглянул в прозрачные блядские глаза, полные дурмана и похоти, стиснул талию, почти не давая двигаться. В такт своим жестким, на грани жестокости толчкам впился губами в подставленную шею, оставляя метку-след.
— Ты не мой, — рвался из горла рык. — Никогда моим не будешь. Поэтому… ты кричи сейчас… для меня!
Анжей гортанно рассмеялся и вскрикнул. Не то от боли, не то… на дрожащих губах цвела улыбка. Ломкая, блуждающая. Он не противился, нет, он отдавался, жмурясь от удовольствия, постанывая и терзая припухшую губу зубами. И кричал, да, сжимая в себе напряженный член любовника, извиваясь на нем, пальцами впиваясь в его руки, бедра, в его тело.
— Айвен… — и снова на судорожном восторженном выдохе: — Айвен!..
— Я тебя… ненавижу, — простонал тот, вколачиваясь в него, почти срываясь, на самой грани потери контроля. — Анж… — нашел рукой член, обхватил, лаская в ритме своих толчков, и сминая губами маячивший перед глазами, еще припухший с утра сосок.
— Да… — не понять, смеется или плачет. Содрогаясь всем телом, всем собою. Сжался, напрягся, как нерв, как пружина, как нечто совершенно безумное и заорал во всю мощь легких, не смущаясь и не стесняясь ничего. Потому что кроме них двоих на атолле не было ни души.
Айвен кончил почти сразу следом. Застонал сквозь зубы, зажмурился, вжимаясь лбом в его плечо и, спустя несколько хаотичных толчков обмяк, все еще постанывая и тяжело дыша. Слиплись ресницы, пленка пота покрывала тело, но все эти ощущения были словно на краю сознания. Откинувшись назад и лениво приласкав языком сосок, ласки которому еще не досталось, Айвен выдохнул со странной улыбкой. Он все еще был в любовнике, чувствовал жар и узость его тела изнутри, глядя в светлеющие прозрачные глаза.
— Это не любовь, Анж, не броманс и не дружба. Это одержимость. Мы все одержимы.
Узкие музыкальные ладони снова лежали на его плечах. Анжей улыбался, красиво, как-то совершенно запредельно, как умел только он. Волшебно.
— Ты хотел бы разорвать эту одержимость, Айвен? Забыть о Матее, о Санаде. Забыть обо мне? Уехать в другой филиал? Стать частью другой группы или пары? Или никогда не быть запечатленным? Говорят, операторы, которые не получили запечатления и закончили допкурс, становятся корректорами. Их ценят, холят… Посмотри на меня, и скажи, чего бы ты хотел?
— Твои источники слухов нагло лгут, Анж, — Айвен смотрел на него сквозь ресницы и улыбался припухшими губами. — Мы уже вместе. Все. Это случилось. Только даже ты не сможешь сейчас сказать, что чувствуешь к каждому из нас. Что-то, кроме этой вот одержимости, — он лениво облизнулся и невесомо погладил обмякший член Анжея, лежащий на его животе в брызгах уже подсохшей спермы. — Но я не хочу это менять.
— Отлично, — вздохнул пан поляк. — Значит ты не откажешься приготовить ужин? Матей и Санада прибудут через пару часов. Пока что у их гидроплана двигатель не заводится, — он улыбнулся и, потянувшись, медленно встал. — А я как раз успею обмыться и навести порядок. И наверное даже сменю постель. Хотя мы с тобой вряд ли их чем-то смутим.
— Мы не виделись почти месяц, — вместо того, чтобы последовать его совету, Айвен, ничуть не стесняясь собственной наготы, закинул руки за голову и тоже потянулся, расправляя мышцы. — Можешь даже не стараться, этого все равно никто не заметит. Точно пара часов?
— Два часа и семнадцать минут, — пожал плечами Анжей. — Матей фанат чистых простыней. Так что как минимум он заметит. А Санада будет счастлив если есть что поесть и не нужно думать об урчащем желудке.
— Запеку мясо на углях, — Айвен со вздохом поднялся, зевнул, а потом вдруг подхватил Анжея, перекинул через плечо и, сорвавшись с места, через пару метров бега по белому песку врезался вместе с ним в лазурную воду.
Восторженный вопль, фырканье, смех. Теплая вода обняла приятно усталое тело, ласково слизывая с кожи следы развлечений. Анжей звездой распластался на волнах и прикрыл глаза.
— Ты меня любишь. На самом деле. И я тебя люблю. Они тоже наверное любят друг друга. Одержимость разная бывает. Любовь — тоже вид одержимости.
— Слишком узко, пан Михновский, — Айвен сверкнул глазами и ушел на глубину, чтобы вынырнуть через несколько секунд в паре метров. — Их ты любишь тоже. Как и они тебя. Хочешь правды? Метатренинг все расставит по своим местам. Должен. Потому что иногда я не могу понять, в чьей постели тебе нравится больше. Или мне. И что из этого нам навязано даром, а что — сердцем. Не валяйся на солнце долго, обгоришь.
— Если я расскажу о своих самых-самых желаниях — ты сочтешь меня совершенно испорченным, — почти кокетливо хихикнул Анжей, но послушно погреб к берегу, понимая, что в одном Айвен прав наверняка: сгорать и облазить пану Михновскому совершенно точно не хотелось.
— Вряд ли я узнаю что-то новое, — фыркнул Айвен и снова ушел под воду. А когда, вдоволь наплескавшись и наплававшись, выбрался на берег, Анж уже суетился в бунгало.
