Освежив в памяти текст письма, я недоумённо пожал плечами. Ну вот из-за чего тут плакать-то? Ну вообще ж ничего нет! После чего засунул его в конверт и-и-и… завертел его в руках. Хм, а может дело в этом? Моя любовь никакого письма не читала, а просто увидела конверт. На моё имя. От девочки. Украшенный вырезанными из открыток цветочками и сердечками. И тут же напридумывала себе чёрт знает что. Да ещё и мама, поверх всего этого, вероятно что-то ей сказала. Или, скорее, перед этим… Она до сих пор не оставила мыслей насчёт пропихнуть меня повыше в советскую «элиту». Вследствие чего моя переписка с Анаит ей очень нравилась. Она же была не в курсе нашего с внучкой Амазаспа Хачатуровича комплота! Я вскочил и зло заходил по комнате. Ну мамочка, ну манипулятор… вот какого дьявола она вмешивается в мою жизнь?! Я сам… я остановился и несколько раз глубоко вздохнул. Блин, подростковые гормоны — это полный финиш. Чего распетушился-то? Где вообще вы можете увидеть родителей, которые не вмешиваются в жизнь детей и не пытаются в той или иной степени рулить их жизнью? Да такое сплошь и рядом твориться не то что со школьниками, а со вполне себе тридцати, а то и сорокалетними бородатыми «детишками»! Чего уж говорить обо мне? И вообще — помните старый еврейский анекдот: «В чём разница между еврейской мамой и арабским террористом? С арабским террористом можно договориться!». И, как по мне, так все матери немножечко еврейские из этого анекдота… Ладно, нужно успокоиться и продумать дальнейшие действия. С мамой… с мамой придётся поговорить. Влезать в мою жизнь и пытаться делать по-своему она, естественно, не прекратит, но сделать так, чтобы она не пыталась так грубо манипулировать, теоретически, возможно. Во всяком случае попытаемся. С Алёнкой… сложнее. Как ни крути — дед прав, смесь моей известности и её мнительности будет той ещё гремучей ртутью, которая точно разнесёт нашу семью на клочки. В прошлой-то жизни мы встретились, когда у неё за спиной уже был опыт и детских любовей, и студенческих отношений, и разочарований, который она, к тому же, смогла переосмыслить. А здесь и сейчас она — подросток в пубертатном периоде с вынесенными из книг идеальными представлениями и присущей этому возрасту категоричностью и безаппеляционностью суждений. Так что, скорее всего, она сейчас непоколебимо уверена, что я её обманывал и вообще предал. Именно этим и объясняется то, что она не ответила на четыре моих попытки позвонить, которые я предпринял ещё из дома дедуси с бабусей. Один раз трубку не взяли вообще, ещё один я говорил с её папой, который, похоже, не воспринял наш разлад всерьёз, а два раза мне отвечала её мама. И вот она со мной разговаривала весьма сухо… Ладно — подождём. Тем более, раз у нас тут появляется пауза в отношениях, можно ускорить работу над второй повестью, которая была продолжением первой, и в редакции «Пионерской правды» уже пообещали её опубликовать. Хотя я к настоящему моменту стал комсомольцем… К тому же две повести по объёму уже тянули на книжку. И хотя пока никаких вариантов насчёт её издания не просматривалось, но кто его знает как оно там в будущем повернётся? Вариантов, конечно, нет… ну без блата. Но он у меня теперь, вроде как, есть. Потому что армянская диаспора — тот ещё таран…
Следующий раз мы встретились с Алёнкой через четыре дня. В пятницу. В «художке». Она делала вид что меня не замечает, чем сразу же привлекла к нам обоим всеобщее внимание. Потому как до того мы были что те попугаи-неразлучники. А тут она пропустила занятия в среду, после чего, появившись в пятницу, делает вид, что меня нет. Естественно, нас сразу начали обстреливать любопытными взглядами, потом пошли переглядывания, перешёптывания… Я дождался перемены и подошёл к любимой.
— Поговорим?
Он вздёрнула носик.
— Нам не о чем говорить! — она зло поджала губы и отрезала: — Мне твоя мама всё уже рассказала. Будьте счастливы! — после чего вскочила и развернулась, собираясь удалиться с гордо вскинутой головой.
— А мама — это я? Или я, всё-таки, что-то отдельное? У которого может быть какое-то своё мнение, отличающееся от маминого.
Алёнка притормозила, но продолжала стоять спиной ко мне. Я же продолжил:
— Мама, конечно, хочет мне добра. Как и любая мама. Так, как она это понимает. Но, мне казалось, я никогда не скрывал от тебя, что собираюсь сам строить свою жизнь. И сам решать — что для меня хорошо, а что плохо. Ты же, почему-то, напрочь отказала мне в этом. И, наслушавшись неизвестно чего, даже и не подумала спросить у меня — что в этом всём правда, а что нет. И что по данному поводу думаю именно я, а не моя мама, — я сделал паузу, а потом горько закончил: — Знаешь, если ты и дальше намерена слушать кого угодно и верить кому угодно, но только не мне — нам действительно не о чем говорить… — после чего встал и двинулся в класс. Там я собрал сумку и молча пошёл на выход. Несмотря на то, что впереди был ещё один сдвоенный урок.
