И тогда она исчезла полностью

Но за несколько месяцев я привыкла к тебе. К твоим подушкам и мискам для завтрака. К запаху твоих волос, пока ты еще не принял душ. Я привыкла видеть твое имя на моем телефоне, когда ты звонил или посылал эсэмэс. Ты стал большой частью моей жизни: более тридцати процентов, если мы хотим оценивать в числах. И, вероятно, тридцать процентов от тех тридцати были сексом. Остальное время я лежала в твоей кровати, слушая, как ты моешься в душе и как льется вода, и ждала, что ты позовешь меня. Я наблюдала, как ты готовишь, как ешь. Мы вместе смотрели телевизор, сидя вдвоем на твоем диване. Время от времени мы выходили из дома, чтобы перекусить, прогуляться в парке. Мы договаривались о встречах.

Хотя наши отношения были основаны в основном на сексе, мы очень много времени проводили вместе, причем без секса. И этого времени оказалось более чем достаточно, чтобы появилась привязанность. Я никогда не говорила тебе, что люблю тебя. Ты никогда не говорил мне, что любишь меня. Говорят, одного этого уже достаточно, чтобы не имело большого значения все остальное, что было между нами.

Но я не согласна.

Я в корне не согласна с таким утверждением.

Мы были вместе уже целый год, но я ни разу не видела Сару-Джейд. В твоем доме она проводила только каждые вторые выходные, и нам с тобой было легко не встречаться в эти дни. Потом твоя бывшая устроилась на работу и стала гораздо чаще оставлять у тебя Сару, иногда предупреждая в последний момент. Ты успевал пригласить меня провести вечер у тебя дома, а потом неожиданно узнавал, что к тебе приедет дочь.

Я уже слышала от тебя, что она трудная девочка, что ужасно тяжело пережила развод родителей. А мне, как я говорила, никогда не нравились маленькие девочки. Иногда они так на меня смотрят, будто их сердца полны ненависти.

И вот настал день, когда я увидела Сару-Джейд.

Сперва мне показалось, что она не была похожа на человеческое дитя. Ее кожа была тонкой и бледной, даже просвечивали вены. И эта ужасная копна белых волос! Нет, не светлых, а именно белых, похожих, скорее, на седину старых леди. К тому же Сара была крошечной. На вид ей можно было дать лет пять, но никак не восемь.

Я старалась быть с ней милой. Очень старалась. И ты это знаешь. Ведь ты тоже был там, помнишь?

– О, так ты, должно быть, Сара-Джейд? Мне очень приятно познакомиться с тобой.

Я попыталась пожать ей руку. С маленькими детьми я всегда веду себя так, потому что никогда не знаю заранее, понравится им внимание взрослого человека или нет.

Некоторые дети просто расцветают. Их глаза находят ваши, их взгляд завораживает вас. Малыши будто просят: Только взгляните на меня. Скажите мне, что я намного лучше других детей. Другие же не могут на вас даже глаз поднять, а хотят сбежать от вас так быстро, что только пятки засверкают. Поэтому я считаю, что рукопожатие – хороший компромисс между тем, чтобы нянчиться с детьми или вовсе игнорировать их. А иногда вы обнаруживаете, что вы первый, кто пожал им руку, и это здорово, что бы вы ни думали об этом.

Сара-Джейд не взяла моей руки, а разревелась и выбежала из комнаты.

Боже правый.

Ты, Флойд, побежал за нею. Я стояла в вашей прихожей и слышала ваши голоса. Моя рука тяжело повисла.

Я чувствовала себя монстром. Помню, как посмотрела в зеркало, висящее над столом. Я начала смотреть на себя с любовью, хотела сосредоточиться скорее на положительном, чем на отрицательном. Если такой мужчина, как ты, хотел прикасаться ко мне и смотреть на меня, то я, конечно, не могла быть очень уж плохой? Но в тот день, когда ты за закрытой дверью успокаивал свою рыдающую девочку, в зеркале отражалось такое лицо, на какое не хотелось смотреть. Темные круги под глазами; свисающая со скул к подбородку кожа; тусклые волосы цвета ржавой воды, слишком длинные для моего лица. Я не была миловидной. Отнюдь.

И твоя дочь напомнила мне об этом.

После этого мне было, ну, скажем, трудно полюбить ее.

И сама себе я долго не нравилась.

Теперь-то я понимаю. Не надо было принимать ее поведение на свой счет. Теперь я отлично это вижу. Сара-Джейд была нервозным, легковозбудимым ребенком. Боялась многого, не только чужих женщин в ее прихожей. Но я приняла ее слезы на свой счет и не могла заставить себя снова быть доброй к этому ребенку. Справедливости ради надо сказать, ты ведь и сам считал Сару-Джейд трудным ребенком. Она была необщительной девочкой, подверженной самым ужасным вспышкам гнева, склонной к истерикам. Правда, истерика не совсем то слово, которым можно называть ее буйства. Если бы я была склонна к разного рода нестандартным теориям, то могла бы предположить, что она была одержима дьяволом. Она швыряла вещи, ломала их. Орала, что хочет убить или заколоть тебя, или даже отрезать тебе голову ножом. Она жутко ненавидела тебя.