Мои глаза тут же защипали и наполнились слезами, будто кто-то жестокий, подсунул мне под нос белый лук. Но Алекс не смотрел на меня, он смотрел сквозь, как будто у него перед глазами, как и у меня, минутой назад, пронёсся весь альбом вчерашнего вечера. И всё же он сделал последнее движение и посмотрел мне в глаза.
Я должна что-то сказать? Почему он так смотрит? Ждёт истерик? Криков? Чего угодно? Но я, казалось, была не способна даже на шёпот, которым всегда говорю в напряжённые моменты своей жизни.
Просто большими шагами пытаюсь перешагнуть через его ноги и убежать из Белого Дома, как его окрестил Куки.
Мне бы удалось сделать шаг, если бы Тёрнер быстрее, чем я, не подтянул под себя ноги и не схватился своими руками за мои.
Не ожидавшая такого поворота, я хватаюсь руками за стену, чтобы удержать равновесия, но этого не требовалось. Тёрнер, уткнувшись мне в живот (неужели у меня настолько маленький рост?), обвил руками мои ноги.
Меня точно ударили разом по всему телу. Больно. Очень больно.
Кажется, я что-то пытаюсь сказать, открывая и закрывая рот, но в итоге не прерываю тишину.
Алекс сильнее прижимается ко мне, зная, что я готова в любой момент убежать.
Слезинки, одна за другой, прозрачной струйкой скатываются по щекам и подают на макушку Алекса, вдребезги разбиваясь. Непроизвольно- честно не хотела этого- запускаю пальцы в его волосы.
Как мне хотелось узнать, какие его волосы на ощупь без геля. Мечта идиота исполнена, но не так я это видела. Фронтмен что-то неразборчиво бормочет, и я, испугавшись, что он ещё пьян, руками пытаюсь вырваться.
— Пожалуйста, Кристина, — от его резко громкого голоса, замираю, — Пожалуйста.
Он не пьян. Интонация его голоса отличается от той, что настигла меня в пабе. И стоило это вспомнить, как слёзы с новой силой хлынули из глаз.
— Мне надо уйти, — стараюсь, чтобы голос держался твёрдо, но это трудно. Очень трудно.
Тёрнер мотает головой, всё так же прижимаясь ко мне всем телом.
— Ал…,- как же сложно произнести его имя, — Алекс, пожалуйста, отпусти. Мне надо уйти.
— Это всё неправильно, — шепчет он, не переставая, как китайский болванчик, качать головой, — Всё должно быть не так.
Вновь пытаюсь вырваться, но безрезультатно.
— Да, — соглашаюсь я, — Неправильно.
Тёрнер медленно выпрямляет спину. В напряжении наблюдаю за ним. Вот он поднимает голову, отчего мои руки вынуждены безжизненно упасть.
Его глаза. Они красные, но совсем по иной причине, чем я могла бы подумать. После вчерашнего он ещё хорошо отделался: лишь красные, чуть опухшие глаза и небрежный вид. Это я, непьющая, выглядела, повторюсь, как последний бомж.
— Ты не уйдёшь, — хрипло говорит, поднимаясь на ноги, — Нет. Не уйдёшь.
Когда Алекс поднялся во весь свой рост, я почувствовала себя в большей незащищённости, чем было раннее. Откуда мне знать, что ему вновь придёт в голову?
Поспешно, по стеночки, направляюсь в сторону кухни, но Тёрнер преграждает мне путь рукой, уперев ладонь о гладкую поверхность стены.
— Я хочу уйти, — шепчу, не в силах остановить бежавшие из глаз слёзы.
— Нам надо поговорить. Останься.
— Я не хочу говорить.
— И не надо. Я буду говорить, ты только не уходи.
— Я не х…хочу, — стоило с трудом выговорить слово, как я навзрыд отдаюсь слезам и, чтобы не видеть Тёрнера, закрываю лицо руками.
Как была «дефектной девочкой», так за ночь ничего и не изменилось.
Сильные, тёплые руки притягивают меня к себе, крепко прижимая к груди. Кажется, Алекс что-то шепчет мне в ухо, но я не могу расслышать из-за приглушённых рыданий. Лишь чувствую, как грудь разрывают хрипы и боль. Почему так много боли?
— Прости, молю, прости, — Алекс целует меня в район уха, шею, продолжая что-то быстро шептать.
Я знала: мне стоит оттолкнуть его, выбежать из дома поймать такси и вернуться к подругам. Но тогда это конец?
Именно этим утром, когда обняла его за талию, не прекращая надрывать своё горло тихими хрипами, поняла, что причисляюсь к тем людям, которые страдают от боли, но раз за разом, стоило только избавиться от неё, как углубляются с большим порывом и живут. Любят и ненавидят, страдают и прощают, плачут и смеются.
— Прошу тебя, не плачь, — бормочет он, вытирая мои солёные от слёз щёки.
Кажется, я немного успокоилась, когда поняла, что Алекс ведёт меня на кухню и сажает на мягкий угловой диванчик. Я забралась на него с ногами, обхватив себя руками.
Мой мозг упорно сопротивлялся действительно, кричал: «Выход рядом, беги, дура, беги!», но дура не бежала. Она наблюдала за быстрыми действиями фронтмена: вот он достаёт из холодильника бутылку газировки, вот берёт стакан, а вот уже садиться напротив меня, опять же на колени.
— Попей, — я беру стакан и пью маленькими глоточками, чувствую, как горло обжигает прохладная вода, словно на раскалённую поверхность положили кусочек льда.
— Как ты себя чувствуешь? — от такого вопроса из меня вырвался нервный смешок.
— Замечательно.
Алекс кивает, скрещивая свои руки на моих бёдрах. Такая бесцеремонность и фамильярность заставляет напрячься, что довольно странно, если вспомнить пятиминутный концерт в коридоре.