— А ведь точно! — расстёгивает две верхние пуговицы на пальто и достал ручку, — Это можно легко исправить.
На его удивление, протягиваю свою руку:
— У меня нет листочка. Но я не могу упустить такой шанс.
Том с улыбкой, осторожно выводить роспись на моём запястье, касаясь пальцами моей ладони. Почему лишь прикосновения Тёрнера вызывают в теле дрожь?
— Спасибо, — благодарю, смущённо посылая улыбку.
Том хотел что-то сказать, но заметив изменившееся выражение моего лица, остановился.
Он обернулся и тоже увидел стоявшего рядом (совсем рядом) Алекса, чьи руки покоились в карманах чёрных джинс.
Моё сердце болезненно сжалось, а слёзы наполнили глаза.
Мягко освобождаю свою руку, прижимаю к груди.
— Кристин, нам надо поговорить.
Он издевается? К чему всё это? Точно китайский болванчик трясу головой, делая шаг назад.
— Нам не о чем говорить.
Тёрнер прикрывает глаза, будто услышанное приносит ему боль. А сколько я боли получила от его слов?
Он приближается ко мне стремительно, с явным намерением добиться своего и поговорить.
— Мне кажется, вам ясно сказали, что разговора не будет, — я испугалась, услышав спокойный голос Тома.
— Это не ваше дело, — фронтмен неотрывно смотрел на меня, — Прошу, дай мне объяснить.
— Пожалуйста, Алекс, уходи. Том прав, разговора не будет.
Тёмные брови приподнялись:
— Но раз Том прав, — он отступил и последнее, сохранившееся в моей душе, отступало. Душа тянулась к нему, а разум отвергал.
— Что ты слышала, Кристин, было неправдой. Мне очень жаль. Наверное, и правда, лучше уйти. Не вижу будущего с той, которая так быстро усомнилась в моих чувствах.
Моя рука, всё ещё прижатая к груди, нащупала брошку, сквозь слой куртки. Неужели это последнее, что связывает меня с ним? Проглотила слёзы. Не сейчас. Если плакать, то потом.
Алекс проследил за моей рукой и, конечно же, всё понял.
— Мне ужасно оттого, что я каждый раз заставляю тебя плакать. Меня утешали твои слова: «Я готова простить тебе многое, потому что люблю». Интересно получается, не находишь? Ты осуждаешь, не давая всё объяснить. Такая твоя любовь?
Он отступает вновь и вот нас уже разделяет пять шагов.
— А твоя любовь какая? Сколько ещё мне нужно услышать подобных разговоров, твоих пьяных оскорблений, чтобы найти твою любовь? А она вообще существует?
Я совсем забыла о Томе, который также от меня отдалялся, поняв, что лишний; забыла о Николаевне, о Катрине, еле сдерживающая себя, чтобы не вступиться за меня; об Алёне, прожигающей меня завистливым взглядом. Навряд ли я смогу общаться с этим человеком дальше.
— Уходишь ты, Кристин. Я остаюсь.
И что-то мне подсказывало: остаётся он не в аэропорту, а в моём сердце.
Алекс видел, как небесные глаза наполняются слезами, и она резко развернувшись, уходит от него. Сбегает всё дальше и дальше. Это было больно. Он понимал, что ведёт себя неправильно, что стоило быть с ней мягче там, где он проявлял жёсткость своего характера. Но ведь она раз за разом прощала. Это превратилось в систему: он виноват, она прощает. И надо же, неожиданно произошёл сбой: он провинился, она не простила.
Кристина шла с поникшими плечами. Они дрожали. Вся она дрожала.
Тёрнер терял нечто большее, чем просто девушку. Но почему люди такие идиоты и истина доходит до них лишь в конце пути, когда, вряд ли, что-нибудь возможно исправить.
Он неожиданно для себя улыбнулся:
— Тебе это доставляет удовольствие?
Тёрнер непонимающе обернулся, с усмешкой разглядывая стоящего мужчину.
— Сомневаюсь, что ты поймёшь. Пришёл попрощаться? — сочувственно развёл руками, — Сожалею, что прервал вас.
— Зато ты попрощался, — лицо Тома не выражало каких-либо эмоций, — Для чего? Чтобы она лишний раз поплакала.
Тёрнер последний раз оглянулся назад, что нечасто делал в своей жизни. Кристина ушла.
Желание продолжать разговор так и не появилось. Алекс прошёл мимо Хиддлстона.
— Ты её совсем не знаешь. Она слабее, а ты ставил на равных.
Алекс остановился:
— Это ты её совсем не знаешь. Я сомневаюсь, что, узнав, будешь давать мне пояснения.
Том так и не понял, что фронтмен имел в виду возраст девушки и её неоконченная школа. На миг возникло желание рассказать всю правду и позлорадствовать, увидев его выражение лица. Но Алекс не посмел.
Он медленно двинулся к выходу.
Часть вторая
Глава 1
Моё настроение желало быть лучшим. Но ранним утром, когда яркое солнце светит мне в сонное лицо, я морщусь, и настроение морщиться вместе со мной.
Я сидела в кафе на Тверской улице, пила растворимый кофе и слушала речи подруги.
Пять месяцев назад, когда мы вернулись из Лондона, Катрине взбрело в голову обрезать свои волосы и перекрасить их цвет. Её превращение прошло мимо меня, ибо была в депрессии, отчего трепались нервы своим близких.
Я хандрила около недели, пока в один замечательный день ко мне не прибежала Катя и не рассказала новость.
— У меня для тебя кое-что есть, — так начала подруга, без разрешения проходя в квартиру.
— Да, конечно, входи. Спасибо, что спросила разрешение, — закатила глаза, проходя в большой зал, вслед за подругой, — Что у тебя есть для меня?