Вика побледнела и начала интенсивно мять ворот своей белой футболки.
–
Про что это она?
–
Да про могилы же! – Машка яростно застучала вилкой по тарелке. – Она говорит, что это святое дело. Почему?
Всё! Острые спицы вонзились в бедную Викину голову и начали с хрустом расковыривать череп. Она застонала и уронила в ладони лицо.
–
Ладно, ладно… Ты иди, гуляй… Потом поговорим…
–
Опя-ать, – с досадой протянула Машка, выходя из-за стола. – Давай, одевай полотенце! А я пошла.
Вика почти плакала. С некоторых пор мигрени все учащаются, усиливаются. Стоит увидеть эти кресты или даже просто подумать о них, как тут же наваливается эта пытка. На сутки, на двое, а то и больше. Так и загнуться недолго. Это все нервы, нервы… Ничего себе дачный сезон получается! А все остальные будто железобетонные, всем будто плевать! Вот она, тонкая, нервная натура не может спокойно ежедневно лицезреть могилы у себя под окнами. Как это японцы могут хоронить своих родственников прямо у себя во дворах? Хотя, может, если родственники, то и отношение к могилам другое, чувства другие? Но ведь и у японцев есть соседи, у всех есть соседи, которым твои родственники вовсе и никто… Ой-ой! При мигренозной башке все мысли какие-то бестолковые, клейкие и душные. Вот заело: японцы, японцы… при чем тут японцы? Что было вначале? А, да: всем плевать, одной ей, Вике Тузеевой, плохо. Еще ворона какая-то где-то рядом поселилась… Видимо, та самая, что насмерть перепугала ее тогда, в ту первую ночь… Она, сволочь, ночами каркает. «Кра» да «кра» каждые три минуты, да еще так задумчиво, будто рассуждает о чем-то. Иногда – тоскливо, будто над могилой… Тьфу, черт, опять могила! Будь они прокляты, эти могилы! «Пресвятое дело»! Дура эта баба Уля, деревенская, невежественная дура! Старая, а всех еще переживет! «Меня-то уж точно!» – с огромной слезливой жалостью к себе подумала Вика.
Субботний вечер в семье старлея Угонова был праздничным: они с женой обмывали новый красавец-диван. Двенадцать лет служившая им давно не складывающаяся, вся разломанная софа была безжалостно выброшена на помойку.
–
Ой, слушай! – чуть не плакала от счастья жена, поглаживая мягкую, переливающуюся, плюшевую обивку диванища. – Наконец-то! Боже, радость-то какая! Я ведь на этого красавца давно глаз положила. Какой же ты умница, милый, какой же твой шеф молодец, что так вас теперь премирует! Ну вот, теперь как люди будем! И никуда не надо тебе с этой работы уходить, видишь, как теперь все замечательно!
