Несколько женщин, стоявших ближе к дверям, убежали в конец строя. Разве это поможет?
Я – в седьмом десятке. Передние ряды тают, их всё меньше. Скоро будет и моя очередь…
Уже ведут…
Эльза открывает дверь страшного барака. Никакого запаха. Может, этот газ без запаха? Темноватые сени. У стен набросано много одежды. Рядом стоят надзирательницы. Нам тоже велят раздеться. Одежду держать в руках и по двое подходить к этим надзирательницам.
Руки трясутся, трудно раздеться. А что делать с записками? Сую под мышки и прижимаю к себе. Подхожу. Эсэсовка проверяет мою одежду. Забирает шерстяное платье, которое мама велела надеть на летнее. Прошу оставить тёплое платье, а взять летнее. Но получаю пощёчину и умолкаю. Теперь эсэсовка проверяет рукава и карманы – не спрятала ли я чего-нибудь. Находит папину фотографию. Протягиваю руку, чтобы надзирательница мне вернула, но она разрывает фотографию на мелкие куски и бросает на пол. На одном обрывке белеют волосы, с другого смотрит глаз. Отворачиваюсь…
Нам приказывают быстро надеть выданную нам одежду. Свою обувь разрешают оставить. Поспешно комкаю и сую в ботинки свои записки. Женщины хватают их из моих рук и тоже прячут в свою обувь. Нам приказывают выйти через заднюю дверь. Оказывается, там стоят все ранее уведённые. А те в бараках ещё терзаются, думая, что ведут в крематорий.
Пока всех обыскали, пришло время злосчастного «аппеля». Почему они нас так часто считают? Неужели отсюда возможно убежать?
Наконец впускают в барак. К большущей нашей радости и удивлению, там стоит котел супа и стопка мисочек. Велят построиться в один ряд. На ходу надо взять мисочку, в которую Эльза нальёт суп. Его надо быстро выхлебать, а миску поставить на место. В те же, даже несполоснутые, наливают суп следующим. Ложек вообще нет.
Чем ближе к котлу, тем вкуснее пахнет идущий оттуда пар.
Дождалась и я своей очереди. Увы, суп удивительно жидкий. Просто черноватая горячая водичка, в которой величественно плавают и никак не хотят попасть в рот шесть крупинок. Но всё равно очень вкусно. Главное – горячо. Только жаль, что еда так безжалостно убывает. Уже ничего не остаётся. А есть так хочется, даже больше, чем до этого супа.
Несу миску на место. Смотрю – офицер подзывает пальцем. Неужели меня? Да, кажется, меня. Несмело подхожу и жду, что он скажет. А он ударяет меня по щеке, по другой, снова по той же. Бьёт кулаками. Норовит по голове. Пытаюсь закрыться мисочкой, но он вырывает её из моих рук и швыряет в угол. И снова бьёт, колотит. Не удержавшись на ногах, падаю. Хочу встать, но не могу – он пинает ногами. Как ни отворачиваюсь – всё перед глазами блеск его сапог. Попал в рот!.. Еле перевожу дух. Губы сразу одеревенели, язык стал большим и тяжёлым. А офицер бьёт, пинает, но теперь уже, кажется, не так больно. Только на пол капает кровь. Наверно, моя…
Наконец надзиратели ушли. Женщины подняли меня и помогли добраться до сенника. Они советуют закинуть голову, чтобы из носа перестала идти кровь. Они так добры, заботливы, что хочется плакать. Одна вздыхает: что он со мной, невинным ребёнком, сделал! Другая проклинает его, а какая-то всё старается угадать, за что он меня так избил… Может, неся на место мисочку, я слишком близко подошла к очереди, и он подумал, что хочу вторично получить суп?
Почему они так громко разговаривают? Ведь мне больно, всё невыносимо болит! Хоть бы погасили свет! Не рассечена ли бровь? Она тоже болит. А передние зубы он выбил…
Еле дождалась утра.
Ещё до рассвета выгнали во двор для проверки[80]. Я едва стою – голова гудит, губы и глаза опухли. Хоть бы один глоточек воды! Не дают… Велят идти обратно в барак.
Около полудня снова велели построиться. Отобрали шестьсот женщин, затем ещё четыреста. Отобранных выстроили отдельно, а остальных погнали назад в барак.
Я – во второй группе.
Из первой группы отсчитали пятьдесят и повели в крайний барак. Кто-то из наших прочёл надпись: «Entlausung» – «Баня»… Так они называют газовые камеры крематория, чтобы люди не поняли, куда их ведут. Даже в Вильнюсе, в гетто, где крематория не было, мы его называли «баней Кителя».
Сколько пришлось пережить, и всё-таки конец…
Надзирательница вернулась и отвела ещё пятьдесят.
И так каждые полчаса по пятьдесят… А первые не возвращаются…
Уже никого не осталось. Площадка пуста.
Теперь пришла очередь нашей группы. Скоро поведут и меня.
Неожиданно мы увидели всю первую группу. Они живы! Значит, и мы будем жить!
Женщины той группы влезают на грузовики. Машут нам. Стало очень, очень спокойно.
Нас вводят в предбанник. Здесь горы одежды. При себе можно оставить только обувь и, если кто имеет, мыло и расческу. Всё это надо держать в руках. Сумочки или мешочки надо оставить. Несколько листков моего дневника удалось сунуть в носки ботинок и под стельки. Женщины тоже быстро спрятали по нескольку листочков.