Когда становится невыносимо тяжело, стараюсь вспоминать прошлое… В такую погоду я любила сидеть дома. Если у папы никого не было, я забиралась к нему в кабинет, сворачивалась в кресле и читала книгу. Как было хорошо!..
Слышу сердитый окрик конвоира. Исчезает кабинет, тепло. Остаётся только лагерь, камни, дождь.
Я снова на другой работе – толкаю вагонетки. Мы возим камни и песок. В гору надо толкать полные вагонетки, а под гору бежать с пустыми.
Толкать очень трудно. Но остановиться нельзя – вагонетка покатится под гору и убьёт не только нас, но и тех, кто тащится сзади. С трудом взобравшись на гору, мы должны разгрузить вагонетку, переставить на другие рельсы и, придерживая, бежать под гору. Это ещё труднее – пустая вагонетка мчится очень быстро, мы еле поспеваем за нею, а выпустить нельзя, она может кого-нибудь убить. Одного так придавило. Он был профессором Рижского университета. Был…
Уже ноябрь. С каждым днём становится всё холодней. Пальто и ботинки насквозь мокрые. Чулок всё ещё не дают. Не помогают и бумажные обмотки. Но самое плохое – по утрам надевать мокрую одежду; блок не отапливается, одежда за ночь не высыхает…
Работающим на фабрике намного лучше: там сухо и тепло. Кроме того, их обучают ткачихи-латышки, которые иногда приносят им хлеб.
Позавчера мне тоже улыбнулось счастье: я нашла иголку! Настоящую, целую иголку! Хоть от конвоира получила пинок за то, что в строю нагнулась, но ничего, за иголку стоит. По крайней мере, приведу в порядок своё платье. Соседка научит. Между прочим, мы тезки, она тоже Маша. Она намного старше меня, очень умная и практичная, но суховатая – не признаёт плохих настроений или хандры. Терпеть не может, когда человек жалуется.
Я с ней не только сплю рядом, но и сижу за одним столом. Эти столы стоят вдоль стен, каждый – на двадцать женщин. Хлеб для всех получает старшая стола. Горбушки она даёт по очереди (их хотят получить все, потому что они твёрдые и можно дольше жевать), а другие порции – по жребию.
Наконец моё платье на что-то похоже. Правда, оно снизу не очень ровное (ножниц нет, пришлось обрывать руками) и подшито белыми нитками, зато спина и даже шея закрыты.
Но у меня новая беда: совсем порвались ботинки, почти спадают с ног. Верх полопался, подошва отстала, пальцы торчат. Боюсь, что могу их просто потерять. Они ещё в гетто еле держались, а теперь, вечно мокрые от дождя и изодранные камнями, они совсем развалились.
Маша работает на фабрике. Она мне приносит нитки, из которых плету верёвочки и подвязываю подмётки. Но нитки быстро намокают, рвутся, и ботинки снова раскрывают пасть. Что будет зимой? Не могу же я босиком ходить по снегу.
Маша советует попросить у Ганса. В камере одежды, наверно, есть и ботинки. Но я не осмеливаюсь, лучше ещё потерплю.
Воскресенье. Мы работали только до трёх часов и вернулись в лагерь ещё засветло. Лагерь выглядит непривычно, совсем не так, как в темноте. Странно чернеет при дневном свете надпись: «Вы живёте не для того, чтобы работать, а работаете для того, чтобы жить». И забор кажется намного выше, страшнее.
Но это неважно. Куда важнее новая выдумка Ганса. Вызвав к себе старшую блока и ещё несколько девушек, он заявил, что каждое воскресенье, вечером, должен состояться концерт, иначе они станут его «speziell Freunde». А смысл этого выражения мы уже успели узнать. К своим «специальным друзьям» он намного придирчивее, чаще их наказывает, посылает на более тяжёлые работы и оставляет без хлеба.
Маша велела мне написать стихотворение. О чём? В школе я сочиняла о весне, природе, луне и звёздах. Однажды учитель принёс пластинку – Шестую симфонию Бетховена. Прослушав её на уроке, я описала свои впечатления в стихах. Чуть не целую тетрадь. Даже учителю понравилось, взял на память. А здесь о чём писать?
Маша велит написать о нас. Стихотворение? Не представляю себе. Одно дело записывать факты, события, а другое – стихи. Какая может быть поэзия при такой жизни?
Вчера после проверки Ганс спросил, подготовлена ли уже программа концерта. Старшая блока ответила солдатским «Jawohl» – «Так точно!..» (Если бы сказала правду, он бы её избил.)
У меня даже ноги подкосились: завтра должен состояться концерт, а я не написала ни одной строчки. Целый день, толкая вагонетки, я старалась что-нибудь «выдавить» из себя. Но чем больше старалась, тем меньше получалось.
Вечером я призналась Маше, что ничего не написала. Как я ни старалась, в мыслях только одно: что мне грустно, хочу к маме, что невыносимо тяжело, холодно и очень хочется есть.
Маше мои объяснения не понравились. Зло ответила, что как раз об этом и надо было написать.
Нет, она меня не понимает. Это не мама, которая выслушала бы, посочувствовала и посоветовала, о чём написать. Может, даже об этом жиденьком супе, о перевязанных нитками ботинках или посиневших от холода ногах…
В голове мелькнули какие-то мысли. Я побежала в туалет, где меньше людей, и там, в самом уголочке, на подоконнике, стала писать. Но всё-таки не в стихах.