Мужчины уже стоят в строю, а мы ещё суетимся. Наконец Ганс крикнул: «Stillstand!» – «Смирно!», «Mützen ab!» – «Шапки долой!» – и поспешил с рапортом к унтершарфюреру. Тот сосчитал нас и ушёл.
Теперь Ганс разорался. В лагере должен быть образцовый порядок и дисциплина. Кто нарушит – будет строго наказан. Он больше не будет бегать будить нас, мы сами должны следить за сигналом – ударами в железяку. Услышав первый сигнал, мы должны в одно мгновение вскочить, застелить нары и бежать мыться (пока к протекающему мимо лагеря ручейку). После второго сигнала надо моментально выстроиться для проверки.
Мыться он нас всё же повёл. Темно, дует пронизывающий ветер, льёт дождь, от холодной воды коченеют руки, но мыться надо, иначе пропадём.
Начало светать. Нас снова выстроили. Пришёл унтершарфюрер со своими помощниками и конвоирами. Нас разделили на группы и повели.
Первая группа ушла прямо, а мы вскоре повернули направо. Пришли на стройку. Здесь уже работали мужчины из нашего лагеря, которых увели на работу сразу после проверки.
Мне велели носить камни. Мужчины мостят дорогу между строящимися бараками. Другие женщины привозят камни из оврага в вагонетках, а мы должны подносить их каменщикам. Конвоиры и надзиратели ни на минуту не спускают с нас глаз. Вагонетки должны быть полные, толкать их надо бегом и только вчетвером; разносить камни мы должны тоже бегом; мужчины обязаны быстро их укладывать. Всё нужно делать быстро и хорошо, иначе нас расстреляют.
Камни ужасно тяжёлые. Нести один камень вдвоём не разрешается. Катать тоже нельзя. Разговаривать во время работы запрещается. По своим нуждам можно отпроситься только один раз в день, притом надо ждать, пока соберётся несколько человек. По одной конвоир не водит.
Как нарочно, не перестаёт лить дождь.
Пальцы я разодрала до крови. Они посинели, опухли, страшно смотреть.
Наконец раздался свисток на обед. Нас быстро выстроили и повели в лагерь. Стоявшие первыми сразу получали суп, а мы должны были ждать, пока они его выпьют и освободят мисочки. Мы их торопили: боялись, что не успеем.
Так и вышло. Я только отпила несколько глотков, а конвоиры уже погнали строиться. Выбили у меня из рук мисочку, суп вылился, а я, ещё более голодная, должна была стать в строй.
Опять таскаю камни. Теперь они кажутся ещё более тяжёлыми. И дождь более надоедлив. Один камень выскользнул из рук – прямо на ногу.
Я еле дождалась вечера. Вернувшись в лагерь, мы получили по кусочку хлеба и мутной водички – «кофе». Я всё это проглотила тут же, во дворе, – не было терпения ждать, пока поднимусь на четвёртый этаж.
Я уже наловчилась носить камни, так теперь велели их дробить. Я, конечно, не умею. Стукну молотком – а камень целёхонек. Ударю сильнее – но отскакивает только осколочек, и тот – прямо в лицо. Оно уже окровавлено, болит, я боюсь поранить глаза. А конвоир кричит, торопит. Один мужчина предложил научить меня, но конвоир не разрешил: я должна сама научиться. Закрываю глаза, плачу от боли и обиды и стучу…
Я всех прошу: кто найдёт кусок карандаша – одолжить мне. Надо срочно восстановить утерянные геттовские записи. Как хорошо, что мама велела заучить написанное наизусть. Но записей было много, боюсь, что могу забыть. Целый день, дробя камни, вспоминаю, повторяю. Но перестать нельзя – забуду, тем более что и здешнюю жизнь пока «описываю» в уме.
Сегодня конвоиры решили нас проучить.
Когда мы выстраиваемся, чтобы идти на обед, все стараются оказаться в первых рядах, чтобы успеть выпить так называемый суп. Более сильные толкаются, кричат, и, конечно, побеждают. Конвоирам это надоело, и сегодня после борьбы за первые ряды, когда мы стояли, готовые идти, они дали команду развернуться. Впервые я получила суп одной из первых и успела выпить всю порцию.
Есть карандаш! Кто-то из мужчин «переслал» мне (бросил, когда конвоир не видел). Бумага – не проблема. Здесь валяются пустые мешки из-под цемента, которыми мы обматываем ноги (чулок ещё не дали). И ногам тепло, и можно таким образом без риска внести бумагу в лагерь.
Всё ещё дроблю камни. Лицо немного зажило – его уже не так часто дерут осколки: я научилась. Но работать всё равно очень трудно – холодно, мокро. Мы не видим ни одного человека с воли; ничего не знаем о фронте, а по настроению гитлеровцев угадать трудно.
Я очень соскучилась по маме. Неужели её действительно больше нет? Неужели детей тоже убили? Одна женщина мне рассказала, что нацисты проделывают ужасные опыты – сдирают кожу, отрезают здоровую ногу и пришивают собачью. А из детей высасывают кровь. Тянут из вен, пока ребёнок не падает мёртвым. Невероятно, ужасно, не может быть! Неужели и Рувика так замучили! Никак не могу избавиться от этого видения, всё мерещится, что Рувик сидит в каком-то кабинете с вколотой в ручку большущей иглой и бледнеет, слабеет, гаснет…
Звери! А мы должны на них работать. Если бы договориться и забросать их теми же камнями. Пусть нас потом расстреляют. Мы бы хоть знали, за что.