Не удерживаюсь на ногах. Еле дышу. А Ганс носится между рядами, стегает плёткой и кричит, чтобы мы не симулировали. Только приседать нельзя, надо прыгать, прыгать, как лягушки.
Сердце колотится, задыхаюсь! Хоть бы на минуточку отдышаться. Колет бок! Везде болит, больше не могу! А Ганс не спускает глаз.
Одна девушка упала в обморок. Скоро и со мной, наверно, будет то же самое. Подойти к лежащей в обмороке Ганс не разрешает. Все должны прыгать. Упала ещё одна. Она просит о помощи, показывает, что не может говорить. Кто-то в ужасе крикнул: «Она онемела!»
Наконец Ганс тоже устал. Отпустил. Лежащих без чувств не разрешил поднимать – «симулируют, сами встанут». А если на самом деле в обмороке, значит, они слабые и не могут работать, надо записать их номера. Женщины хватают несчастных и волокут подальше от Ганса. Сами не в состоянии выпрямиться, почти на четвереньках, мы тащим всё ещё не пришедших в сознание своих подруг. Но только до лестницы. По лестнице не можем подняться. Сидим на каменном полу и ртом хватаем воздух. Некоторые пытаются ползти, но, с трудом поднявшись на несколько ступенек, остаются сидеть. Я всё ещё задыхаюсь, не могу начать нормально дышать. Прошу одну женщину, чтобы помогла мне опереться о перила – может, придерживаясь, немного поднимусь. Но что это? Еле выдавливаю слово. Чем больше стараюсь, тем труднее что-нибудь сказать.
Больше не решаюсь заговорить.
Вползаю наверх. Я бы легла, но до сигнала нельзя. Валюсь на скамью у стола, кладу голову на руки и сижу. Но так ещё труднее дышать, приходится выпрямиться. Вижу, как в дверь тащатся такие же полуживые, еле дышащие существа.
Вдруг в дверях вырос Ганс. Осмотрел нас, покрутился и как ни в чём не бывало спросил, почему здесь так тихо. Ведь сегодня воскресенье, праздник – надо петь.
Молчим.
«Песню! – заорал он со злостью. – Или будете прыгать!»
Одна затянула дрожащим голоском, другая запищала. Их несмело поддержало ещё несколько хрипящих голосов. Пытаюсь и я.
Рот раскрывается, а в него текут солёные слёзы…
Уже знаем, за что нас позавчера заставили прыгать – кто-то сообщает гитлеровцам о наших «бунтарских разговорах».
Кто это мог сделать? Кто старается им угодить? Все подозревают «тот угол» – привезённых из Германии. Но как узнать правду? Как найти предательницу?
Девушки будут проверять всех вновь прибывших. В присутствии одной скажут что-нибудь об унтершарфюрере или Гансе. Если нас за это не накажут, значит, та не доносчица. Перейдут к другой. Так проверят всех, пока не обнаружат настоящей предательницы.
Меня в проверяющие не берут: могу попасться, а я уже и так больше других пострадала – и зубы выбили, и на колени ставили на всю ночь. А после прыганья только сейчас начинаю нормально говорить.
Но я всё равно об этом написала песню. Назвала «Спорт». Пусть не думают, что так ужасно переживаем их издёвки. Мы просто подтруниваем над этим.
Кроме всех бед есть ещё одна: голод не даёт спать. Я просыпаюсь среди ночи, и мне видятся вкусные вещи: жарёное мясо с картошкой, булочка с молоком, свежие огурцы, мёд. Я даже чувствую их вкус. И так хочется кушать, хоть плачь. Стараюсь думать о чём-нибудь другом, но не получается: перед глазами стоит вкуснятина, которая так соблазнительно пахнет, но мне совсем не нужна. Я хочу только хлеба, целую буханку, чтобы я могла отломать от неё сколько хочу и не должна была бы думать, что должна ещё оставить на завтра.
Будет ли когда-нибудь такое?
Сегодня утром во время проверки Ганс заявил, что в нашем блоке пропала пара ботинок. Одна женщина пришла просить у него башмаки, потому что босиком не может выйти на работу. Кто взял эти ботинки?
Тишина…
Ганс разозлился. Если до вечера ботинки не найдутся, он сумеет нас наказать. В лагере не должно быть краж!
При выходе на работу всех тщательно обыскали. Ботинок, конечно, не нашли.
Весь день эта кража не давала покоя. Кто мог взять? И с какой целью? Ведь ни самому надеть, ни спрятать (единственное место – сенник, и тот надзиратели часто проверяют), ни вынести, тем более что за такое старьё и рваньё ничего не получишь. Женщины уверяют, что эта кража – или провокация, или просто та женщина сама куда-то засунула свои ботинки, чтобы получить башмаки.
Перед вечерней поверкой я предложила снять чулки: наверно, опять придётся прыгать, а так называемые чулки еле держатся. Но никто не спешил последовать моему примеру – холодно.
После проверки Ганс пригрозил, что теперь он нам покажет, что значит воровать. Велел перестроиться для прыганья.
«Разве я не говорила?» – шепнула я Маше и усмехнулась. Ганс это заметил, велел подойти к нему.
Я обмерла. Он вытащил меня из строя и начал колотить – опять по голове. Потемнело в глазах. Словно издалека до меня дошло, что он приказывает «solieren» – прыгать «соло» перед всем строем.
Прыгаем – я против них, они – против меня. А Ганс, как обычно, бегает между рядами с пеной у рта и всё оглядывается на меня: «Умеешь смеяться, умей и прыгать».