Сегодня во втором, пустом, блоке сдвинули несколько столов. Это, мол, сцена. В «зале» с одной стороны стоят мужчины, с другой – женщины. Концерт уже начался, а я всё правлю и черкаю своё «творчество». Теперь Маша немного ласковее. Похвалила, у кого-то одолжила для меня целые ботинки и велела не волноваться.
Когда объявили моё выступление, я влезла на стол. Подумала, что надо сделать реверанс, как в школе, выйдя отвечать урок. Присела, но, кажется, очень неуклюже, и никто, наверно, не понял, что это должно было означать.
Не своим, осипшим голосом я начала читать «устную газету» – «Женский экспресс». Я читала, будто разные телеграфные агентства сообщают, что нам выслан транспорт шерстяных чулок. Ботинок пока ещё нет, потому что они сюда шагают пешком. Картошка для нашего супа ещё не выкопана: есть более важные дела. И так далее.
Сначала у меня дрожали ноги, но вскоре, когда я почувствовала, что люди одобрительно вздыхают и даже улыбаются, я успокоилась. Слезла я со стола уже совсем спокойная.
После меня группа женщин пела «Вечерний звон». Одна девушка из Риги сыграла на расчёске «полечку», а другая спела очень грустный романс.
После концерта нам, участникам, дали по полпорции холодного супа. Маша велела воспользоваться хорошим настроением Ганса и попросить ботинки. Но я всё равно не могла решиться. Она рассердилась, сказала, что с таким характером я здесь скоро пропаду, и пошла сама. Ганс ей заявил, что здесь концентрационный лагерь, поэтому носят не ботинки, а деревянные башмаки. Скоро их должны привезти для мужчин, тогда, может, и я смогу получить.
Вчерашний день, наверно, никогда не забуду.
Утром, когда мы после проверки выстроились по бригадам, Ганс из нашей бригады отсчитал пятьдесят женщин (в том числе и меня) и велел присоединиться к другой бригаде, идущей на фабрику «Юглас мануфактура».
Наконец кончились мои страдания! Не надо будет толкать эти страшные вагонетки и мокнуть под дождём.
Шагаем по незнакомой дороге. Странно быть новичком: всё незнакомо, неизвестно, что ждёт. А мне к тому же ещё и боязно, потому что я совершенно не представляю себе, как надо ткать.
Привели на фабрику. Те, кто работает здесь с первого дня, разошлись к своим станкам. Смело двинулись по узким проходам, не боясь ни колёс, ни колёсиков. А мы, новенькие, жались в углу, стараясь никому не мешать.
Шум. Всё крутится, стучит, гремит. Наша бригадирша с латышом (очевидно, мастером) разводит нас по одной к станкам и велит учиться у ткачих-латышек.
Смотрю и ничего не понимаю. Колёса вертятся, какие-то палки с ремнями гонят челнок, ряды ниток поднимаются, опускаются, снова поднимаются и опять опускаются. Приползают нитки, а уползает материал.
Поглядываю на других – что они делают. Одни, как и я, только смотрят, а другим уже объясняют. Наконец и моя учительница догадалась и показала, как связывают ткацкий узелок. Когда смотрю, как связывает она, всё понятно, а когда сама беру нитку в свои огрубевшие пальцы, нитка ускользает, и мне никак не удаётся сделать узелок.
До самого вечера моя латышка мне больше ничего не показала: я должна была учиться быстро связывать узелок. Время здесь тянулось ещё медленнее, чем на стройке (на новом месте всегда так бывает), но не беда – тепло. Зато вечером, когда я вышла на улицу, показалось ещё холодней. Назад в лагерь я плелась обалдевшая – в голове всё гудело, стучало, гремело. Даже есть не так сильно хотелось, хотя со вчерашнего дня у меня ещё ничего не было во рту. Теперь мы вообще едим два раза в день – во время обеда суп, а вечером хлеб с так называемым кофе. Мало у кого хватает силы воли разделить этот маленький кусочек хлеба пополам и оставить на утро. Все знаем, что это необходимо, и каждая из нас неоднократно пыталась оставлять, но ничего не выходит. Стоит мне оставить хоть малюсенький кусочек, я ночью обязательно просыпаюсь и не засыпаю до тех пор, пока не вытащу его из-под сенника и не съем. Утешаюсь только тем, что, может, скоро уже утро, и я бы его всё равно съела…
Сегодня я тоже собиралась оставить, тем более что вечером мы получили всё сразу – и успевший остыть от обеда суп, и хлеб. Но было так вкусно, что я даже не заметила, как съела.
В голове всё ещё гудело. Я еле дождалась сигнала лечь.
Проснулась я оттого, что меня сильно трясли. Ещё, наверно, ночь, но в блоке горит свет, а на нарах – ни живой души. Старшая нашего стола велит мне быстро встать. За её спиной стоит Ганс.
Я вылезаю. Что случилось? Старшая набрасывает мне на плечи пальто и ведёт к столу. Все уже сидят на своих местах. Когда я приблизилась, унтершарфюрер так ударяет меня по лицу, что даже в глазах рябит. Он совсем разошёлся, вздохнуть не даёт. Стараюсь хотя бы удержаться на ногах, чтобы тоже не стал пинать ногами, как тот, который мне выбил зубы.
Наконец он сам устал и отпустил, велев поставить меня на всю ночь на колени.
Ганс свистнул, чтобы все легли, а меня вывел на лестницу и приказал стать на колени у ног постового. Тому велел следить, чтобы я не пыталась встать и чтобы никто не подал мне ботинок.