Я едва дышу. Силы совсем иссякли. Даже остановившись на секунду, не могу вдохнуть воздух. Кажется, что уже не прыгаю, а только ноги, онемевшие и болящие, механически приподнимают меня, словно пружины, и снова опускают, приподнимают от земли и опускают…
Почти не помню, когда нас отпустили и как Маша тащила меня, еле живую, по лестнице. Потом Ганс, кажется, велел петь, но все молчали. Уходя, он пригрозил, что завтра снова будем прыгать…
Маша написала стихотворение о лагере. Мне, конечно, нечего равняться. Я умею только посмеяться над своими бедами. А её стихотворение – серьёзное; в нём глубокая боль, но не безнадёжность. В конце прямо так и сказано, что лёд начнёт лопаться, рухнут стены, и тогда люди подадут друг другу свободные от оков руки!
Вчера была акция… Начинается и здесь…
Во время вечерней проверки во двор ввалилось много охранников. Сначала мы на них не обратили внимания, но, увидев, что одни нас окружают, а другие вошли в блоки, испугались.
Что будет?
Проверка идёт как всегда. Ганс считает; из котельной и кухни прибегают истопники и повара (им можно прибежать в последний момент), приходит унтершарфюрер. Всё как обычно.
И всё-таки что-то происходит…
Что охранники делают в блоках? Обыск? А в моём сеннике дневник. Маша давно говорила, что надо бы закопать. Зачем я медлила? Теперь найдут…
Почему нас окружили? Чтобы мы не бросились туда, если что-нибудь спрятано в сенниках? Может быть. И всё же это не только обыск: слишком большая охрана.
Унтершарфюрер уже пересчитал нас, а команды разойтись не даёт. Отпускает только поваров и истопников.
Из второго блока солдаты выводят двух пожилых рижанок. Они больны и на проверку не выходили. (Ганс в рапорте сказал, что есть две больные.) Их ведут к чёрным закрытым машинам. Мы и не заметили, когда они въехали. Другие солдаты отнимают у стоящих в конце строя женщин их детей. В первое мгновение никто ничего не понял, но вдруг поднялся страшный крик. Матери бросаются к машинам, не хотят отдавать детей, плачут, кричат, проклинают. Одна умоляет охранника, чтобы он и ей разрешил ехать вместе с сыном. Другая падает на землю и хватает солдата за ногу, чтобы он не смог унести её ребёнка. Но солдат пинает её сапогом в лицо и уходит с надрывающимся от крика ребёнком на руках. Молодая женщина старается силой вырвать своего ребёнка, кусает солдата, но двое других хватают её, заламывают руки и оттаскивают в сторону. Она беспомощно бьётся в их руках, трясёт головой, кричит, но вырваться не может.
Одна мать сама несёт доченьку к машине. Гитлеровец хватает малютку, хочет бросить в машину, но девочка обнимает его за шею и прижимается. Мать хватается за голову и валится как подкошенная. Гитлеровец переступает через неё и вталкивает девочку в машину.
Ведут и пожилых. Матери бросаются к ним, просят присматривать за детьми, выкрикивают их имена, показывают, в какой они машине.
Зловеще сверкая чёрными боками, машины выезжают. Матери остаются здесь. Они плачут, рыдают, кричат, рвут на себе волосы. Упавшую в обморок всё ещё не можем привести в чувство. Она лежит, руками конвульсивно сжимая комок земли с пробивающимися травинками.
Ведь весна…
Девушки подсчитали, что в субботу, во время детской акции, увезли шестьдесят жертв – сорок одного ребёнка и девятнадцать пожилых женщин и мужчин.
Мы снова прыгали. Маша меня всё время шёпотом учила дышать – вдохнуть, задержать воздух, выдохнуть и прыгать ритмично, подпрыгивая при выдохе. А когда унтершарфюрер отворачивается, только поднимать плечи, имитируя прыжки.
Когда стемнело, унтершарфюрер нас отпустил: в темноте уже не тот эффект. Приказал нашему блоку хлеба не давать. А нам, уходя, пригрозил: если ещё хоть один раз будем неуважительно говорить о немецкой власти – расстреляет без предупреждения не только говорившую, но и тех, кто слушал и не заставил её замолчать.
Так вот за что мы прыгали!
Оказывается, на нас донесла Роза. Девушки предлагают её поколотить, а я говорю, что надо придумать другое наказание, но какое – не знаю. Может быть, её игнорировать, не разговаривать с нею. Девушки этого не принимают: слишком интеллигентно. Только намять бока, и ничего другого! Если я боюсь, могу не участвовать. А если нет, то должна буду сторожить у двери: как только постовой приблизится – подать знак.
Ночью, как было условлено, меня разбудили и босую (башмаки могут выдать) повели на «пост». Другие залезли на верхние нары, над тем местом, где внизу спит Роза. Одна девушка изменённым голосом разбудила её – подруга в обмороке (Роза до войны была медицинской сестрой). Как только Роза высунулась с нар, сверху начали падать одеяла. Девушки спрыгнули, схватили её, барахтающуюся под одеялами, и стали бить. Били изо всех сил, но так тихо, что даже я почти ничего не слышала, хотя знала, что там делается.
Легла, но долго не могла уснуть, – что будет, если она пожалуется? Правда, она не знает кто, но это не имеет значения, накажут всех. Может, всё-таки не надо было бить? Для первого раза хватило бы угрозы.