Пришли одетые в чёрное эсэсовцы, велели выстроиться и по одной проходить мимо них, показывая ноги. У кого на ногах очень много нарывов, тех сразу прогоняли, а у кого нарывов относительно немного, у тех проверяли ещё и мышцы рук.
Я попала в число более крепких. Нас выстроили, сосчитали. Двух крайних погнали назад, чтобы осталось ровное число – триста.
Охранник открыл ворота и вывел нас в соседнее отделение. Мы вздохнули с облегчением: будем хотя бы подальше от страшного Макса.
Теперь мы и от остальных своих отгорожены проволокой. Они, бедные, стоят у ограды и с завистью смотрят на нас: мы поедем на работу, а они останутся здесь.
Кто-то пустил слух, что нас пошлют в деревню, к крестьянам. Офицеры об этом говорили между собой. Хуже, очевидно, не будет.
Слух, кажется, подтвердился.
Приходил охранник. Взял десять женщин, спросил, умеют ли они доить коров. Все, конечно, поспешили заверить, что умеют.
А если меня спросят?.. Скажу правду – не возьмут. Совру, что умею, – это скоро выяснится, и меня вернут в лагерь. Что делать? Спрашиваю у других, что скажут они. Но женщины только смеются над моими сомнениями.
Всё-таки, чтобы соврать, нужна смелость.
Охранник вывел тридцать шесть женщин, в том числе и меня. Каждой выдали по рваному солдатскому одеялу. У ворот ожидали какие-то люди. Они начали нас выбирать.
Осматривают, щупают мышцы, спрашивают, не лентяйки ли. Две девушки плачут – они сёстры, а их хотят разлучить: одну выбрал один хозяин, другую – другой. Они просят, чтобы их послали вместе, потому что из всей семьи остались только двое.
На меня никто не обращает внимания, все проходят мимо. Наверно, не возьмут, и придётся вернуться в этот ад. Может, самой напроситься? Другие так делают. Говорю: «Ich bin stark» – «Я сильная». Но никто не слышит. «Ich bin stark», – повторяю уже громче. «Was, was?»[91] – спрашивает какой-то старик. Начинаю быстро объяснять, что хочу работать, что я не ленива. «Ja, gut!»[92] – отвечает он и проходит… Но, очевидно, передумав, возвращается. Отводит меня в сторону, где уже стоят три отобранные им женщины.
Подходит конвоир, записывает наши номера и ведёт вслед за хозяином.
Идём той же дорогой, которой пришли сюда. Домики так же уютно отдыхают под лучами солнца. Садимся в вагончик узкоколейки. Конвоир не спускает с нас глаз. У самого моего лица грозно блестит его штык.
Наш хозяин – невысокий, кривоногий, лысый старик; глаза – еле прорезанные щёлочки, а голос – хриплый и злой. Нами он, очевидно, недоволен. Жалуется конвоиру, что от такой падали не будет никакой пользы. У него уже было четверо таких, как мы, те были из Венгрии, но скоро ослабели, и пришлось увезти их прямо в крематорий.
Ну и попались! А я, дура, ещё сама напросилась.
Поезд остановился, и мы слезли. Оказывается, за вокзалом хозяин оставил свою двуколку. Конвоир связал нам руки и ещё привязал нас друг к другу. Сам уселся рядом с хозяином, и мы двинулись.
Отдохнувшая лошадь трусила рысцой. Мы должны были бежать, иначе верёвки врезались бы в тело. Мы задыхались, еле дышали, но боялись это показать: хозяин скажет, что мы слабые, и сразу пошлёт назад, в крематорий. А эти семь километров такие длинные…
Наконец свернули на узкую дорожку, проехали мимо пруда и оказались на большом дворе. Величественно красуется дом, зеленеет сад; поодаль стоят хлев, сарай, конюшни. Видно, крепкое хозяйство.
Хозяин ещё раз проверил наши номера и расписался, что принял нас от конвоира. Развязывая руки, прочёл проповедь: мы обязаны хорошо и добросовестно работать, не саботировать и не пытаться бежать. За саботаж он пошлёт нас прямо в крематорий, а при попытке бежать – застрелит на месте. Так напугав, повёл в предназначенную для нас каморку. Она в самом конце хлева, полутёмная, потому что свет проникает через малюсенькое, засиженное мухами оконце. За стеной хрюкают свиньи… Сенников и подушек нет, только в углу набросано сено. Это будет наше ложе. Просить сенники бессмысленно – всё равно не даст. Я осмелилась сказать, что мы очень голодны: сегодня ещё ничего не ели. Хозяин скривился и велел следовать за ним. В сенях приказал снять башмаки: в кухню можно входить только босиком. В комнаты входить нам вообще запрещается. Это я должна передать и своим подругам.
Спросив у прислуги, осталось ли что-нибудь от обеда, хозяин стал ворчать, что она слишком много готовит. Затем велел спросить у своих сестёр, можно ли отдать нам оставшуюся картошку. Пришла хозяйка, такая же подслеповатая и угрюмая, как и сам хозяин. Поохала: очевидно, одно только мы и умеем – объедать их. Но всё же, сунув нос в кастрюлю, разрешила отдать нам остатки.
Каждой досталось по три картофелины.
«Aufstehen!»[93] – крикнул хозяин. Почему? Ведь ещё так рано. Мы только недавно легли.
Он отпер дверь и выпустил нас мыться. А сам семенил сзади, чтобы мы не убежали.
Солнце ещё только всходит. Холодно. А он торопит – начало пятого. В половине пятого мы должны начать работать – наносить дров, воды, подмести двор, вычистить дорожки в саду; в половине шестого завтрак, и в шесть уже выйдем в поле.