Если б не рижанка Рая, мы бы хоть в эту минуту могли забыться, не терзать сердце. Но она ни на минуту не умолкает. Уже в третий раз за эти несколько дней она всё с новыми подробностями рассказывает о том, как потеряла своего ребёнка.
В Рижском гетто она ещё была с мужем и ребёнком. Узнав, что детей заберут, они решили покончить с собой. Муж сделал укол ребёнку, затем ей и себе…
К сожалению, они проснулись. Ребёнка не было. Они даже не слышали, когда его забрали. Теперь её мучает страх, что ребёнок, может быть, проснулся раньше их и плакал в испуге, будил их, а они не слышали… Может, палачи его били, выкручивали ручки. Ведь он, наверно, вырывался от них…
Муж почти лишился рассудка. Он никак не мог понять, почему яд не подействовал…
Как её утешить? Мы говорим ей, что дозы, недостаточной для взрослого, наверно, хватило, чтобы убить ребёнка. Утешаем мать, убеждая, что её ребёнок умер!..
Вечером хозяин погнал нас доить коров. Вот чего я всё время боялась! Хоть бы корова была спокойной.
Притащились и обе хозяйки: стеречь, чтобы мы не выпили молока.
Тяну, тяну, а молока – ни капли. Корова злится, наверно, сейчас лягнёт. Потягиваю сильней. Брызнуло несколько капель, но потекли по моей руке до локтя. Вдруг я почувствовала пинок. Это хозяйка «угостила» меня ботинком в спину, да так, что я боднула корову в живот.
Смотрю на других – у них получается, особенно у Тани. Настоящие золотые руки у этой девушки, можно подумать, что она всю свою жизнь ничего другого не делала, только доила коров. Я присматриваюсь, как она держит пальцы, и тяну. Молоко двумя весёлыми струйками стучится в дно ведра.
Мы выдоили всех коров – двадцать семь. К концу руки так начали дрожать, что совсем перестали повиноваться.
Ночью я не спала – клала руки и так и сяк – всё равно болели.
Возим рожь. Мне, как всегда, «везёт»: когда нагрузили первый воз, хозяин велел мне сесть верхом на лошадь (в воз их впряжено четыре) и везти домой. А как сесть, если я достаю лошади только до половины живота и никогда в жизни не ездила верхом? Француз это, наверно, понял, потому что поднял меня, как ребёнка, усадил и стал что-то быстро объяснять. Если бы он так не торопился, я бы наверняка поняла вдвое больше. Наконец я сообразила, что он говорит о доме, заборе и лошади. Он учит слезать с лошади: советует доехать до забора, стать на забор и только потом спрыгнуть на землю. Что ж, мерси.
Убираем лён. Я и не представляла себе, что он такой вкусный! Таня велит жевать его побольше: он содержит жир, которого наш организм уже так давно не получал. Если будем довольствоваться тем, что нам дают, долго не выдержим, особенно при такой тяжёлой работе.
Хозяин постоянно торопит, гонит, не даёт ни минуты передохнуть. Хорошо, что Зося научила, как его провести. Оказывается, хозяин боится женской наготы, и, когда он приходит будить, Зося делает вид, что сбрасывает с себя одеяло. Старик вылетает пулей, а она ещё может полежать.
Теперь и мы, когда хозяйское понукание становится невмоготу, пользуемся этим. Делаем вид, что очень жарко, снимаем платья и работаем в одних рубахах. Хозяин, ругаясь, бежит прочь и издали, стоя к нам спиной, кричит, чтобы мы оделись. А мы притворяемся, будто не слышим, или невинным голосом отвечаем, что очень жарко и раздетые будем быстрее работать. Старик сидит злой в канаве у дороги и плюётся.
Бои с фашистской армией идут уже совсем недалеко. Об этом рассказали соседи хозяев. Между прочим, они очень человечны. Может, потому, что бедны. Своей земли не имеют, зарабатывают на жизнь у богатых соседей. Но этот «заработок» очень странный: за помощь во время уборки урожая наш хозяин разрешает им собирать на пустом поле упавшие при уборке или перевозке колосья. По целым дням бродят они, согнувшись, по жнивью, собирая в мешочки по колоску.
Когда вблизи нет хозяина, они с нами разговаривают, рассказывают новости о фронте. Однажды даже поделились своей семейной бедой: один сын коммунист и томится в концентрационном лагере (может, его уже и нет в живых), а второй сын – эсэсовец, надсмотрщик в том же лагере. От брата, конечно, публично отрёкся. И у родителей не бывает, стыдится, что они такие бедные и что отец подрабатывает, делая деревянные башмаки.
Новости о приближении фронта расшевелили дремавшие надежды. Только бы скорее пришла Красная Армия!
Уже холодно. Особенно по утрам. Ничего удивительного – октябрь. Осень. Дрожим, лязгаем зубами, но хозяин этого даже не замечает. Мы попросили каких-нибудь старых сермяг, но он буркнул, что положенную нам одежду мы получили в лагере и этого нам должно быть достаточно.
Кутаемся в одеяла. Но всё равно холодно: одеяла под дождём намокают, а ноги стынут от мокрой свекольной ботвы. Ночью накрываемся теми же промокшими одеялами. Мы просили хозяина дать больше сена, чтобы можно было в него зарыться, но вредный старик не дал. А сквозь щели дует холодный ветер… Лежим съёжившись, дрожим, засыпаем с трудом.
Как хорошо хозяйским собакам! Спят в тепле и едят досыта. Вот тебе и «собачья жизнь»!