По шоссе тащимся не мы одни. Здесь растянулись длиннющие вереницы телег. Навалив свои вещи, посадив семьи, привязав коров и овец, немцы спешат на запад, подальше от фронта. Как странно, что мы, которые так ждём фронта, должны двигаться в одном направлении с ними. Но в противоположную сторону не повернёшь: конвоиров много, они вооружены, их собаки свирепы, а мы – опухшие, еле живые, безоружные.
И на что мы всё же надеемся, чего ждём? Нас может спасти только чудо. Но если оно не случилось, когда надо было спасать сотни, тысячи человек, оно не случится и для нас…
Мы уже целую неделю в Стрелентине. Это бывшее поместье. Хозяин на войне, хозяйка с детьми удрала в Берлин, а всё добро разграбили соседи.
Нас держат запертыми в хлевах, а унтершарфюрер с нашей охраной живёт в замке, запущенном, пустом и оскудевшем, белеющем одиноко на холме.
Есть почти не дают, только пол-литра так называемого супа – мутной водицы без соли.
Из хлевов нас выпускают только два раза в день. А чтобы не окоченеть, мы должны заниматься «спортом». По утрам и вечерам надзирательницы заставляют делать упражнения, а сами катаются со смеху от этого «спорта скелетов», как они прозвали наши жалкие попытки повторить за ними движения. Придравшись к какой-нибудь женщине, они вытаскивают её перед строем и приказывают делать упражнение соло, а нас заставляют хохотать. Кто недостаточно искренне смеётся, получает по голове.
Я уже еле переставляю ноги. На «спорт» меня поднимают и ведут. Надзирательницы не должны знать, что я уже в таком состоянии.
К сожалению, я не одна такая.
Всю вторую половину дня землю сотрясали взрывы.
Когда стемнело, конвоиры неожиданно велели строиться. Пойдём дальше. Ночью?! Значит, на расстрел…
Так мы и не убежали от смерти.
Не пойду! Останусь. Чтобы меня не заметили, притаюсь в уголке, пока не услышу, что кругом уже ходят наши. А если заметят… Что ж, всё равно смерть, так пусть часом раньше.
Женщины уговаривают меня идти. Может, не на расстрел ведут, может, погонят дальше. Меня это уже не спасёт – не дойду.
Всё-таки меня вытащили. Не хотят оставить такую молодую на явную смерть. В темноте не видно будет, что они меня тащат, и, может, как-нибудь доплетусь.
Идти приказано очень тихо. Даже конвоирам запрещено разговаривать и курить. Собак они держат за ошейники и следят, чтобы те не лаяли. Почему такая таинственность?
Жуткая тишина. Взрывы, только что казавшиеся близкими, не слышны. К башмакам снова прилипло много снега. А ноги не слушаются, заплетаются. Я уже несколько раз падала, но женщины меня поднимают и тащат дальше. Неужели они не понимают, что это уже не поможет, что я уже совсем без сил и даже с их помощью не в состоянии двигаться? Я уже даже не дышу, а только хватаю воздух. Им и самим, видно, на этот раз намного труднее меня тащить: они очень часто меняются. Просят меня держаться, не выскальзывать из их рук. Но я падаю. Ничего не могу поделать…
Всё…
Лежу. Меня поднимают, но ноги уже больше не слушаются, я никак не могу побороть слабость. Женщины вынуждены отпустить мои руки: их гонят…
Они уходят… Все идут мимо меня…
Я закрываю глаза, чтобы не видеть, как конвоир выстрелит…
Кажется, я жива, только болит бок. Может, ранили? Выстрела не слышно было, и не очень болело. Но почему я лежу в кювете? Дорога пуста. Значит, все ушли… Да, ещё слышны удаляющиеся шаги. Что тут произошло? Неужели промахнулся? Может быть. Раны нет. А может, не стрелял? Ведь не слышно было. Ну да! Как я сразу не догадалась, что конвоир только спихнул меня в канаву.
Как здесь красиво! Лес молчаливый, словно окаменевший. И снега много. Мягко… Хорошо и тихо…
Чей там голос?.. Неужели мне мерещится? Нет, шепчет… Женский голос. Спрашивает, жива ли я. Но мне трудно шевельнуть языком…
Голос снова спрашивает, жива ли я. Открываю один глаз: наверху, на шоссе, стоит женщина. Она велит вылезти. Лежать нельзя, потому что замёрзну. Надо двигаться.
А если у меня больше нет сил двигаться, если даже разговаривать не могу?..
Оставила… По крайней мере, будет спокойно.
Нет, вернулась назад. Принесла палку. Чего она хочет?
Чтобы я не уснула.
А я как раз хочу спать.
Она просит не валять дурака. Как раз теперь, когда свобода уже так близко, надо из последних сил стараться продержаться.
А у меня и этих последних больше нет.
Всё равно надо держаться. Она до тех пор не отстанет от меня, пока я не вылезу из канавы. Хоть на четвереньках, хоть до самого утра карабкаться, но я должна выбраться. Она мне поможет. Принесёт ещё одну палку.
За лесом снова загремели взрывы. Может, наши на самом деле близко? Надо во что бы то ни стало встать!
Моя спасительница легла на живот и тащит меня за руки. Скольжу, падаю обратно и снова пробую вылезти. Вконец замучившись, я кое-как выкарабкалась. Но стоять, оказывается, очень трудно. Пока я лежала, казалось, что набралась сил, но на самом деле слабость не прошла. Ноги не держат. Моя новая подруга подала мне палку и всё-таки вытащила меня. Велела вцепиться ей в руку и хоть помаленьку двигаться, чтобы не замёрзнуть.
Так и тащимся взявшись за руки, опираясь на палки.