Вот и конец. Когда свобода уже совсем близко, я окончательно выдохлась. Если бы у меня было хоть немножечко сил. Хоть капелька надежды, что поплетусь!
Под вечер тот же надзиратель снова пришёл и велел строиться. Все, кто только мог, покинули барак. Я оглянулась. В бараке остаются только трупы и те, кто не в силах даже сесть… Нет, я не останусь! Ни за что не останусь! Я пойду! Пусть будет что будет, но только не здесь! Только не лежать и не ждать, пока подожгут.
Пошатываясь, выхожу. В бараке остаётся одна относительно здоровая женщина: она не хочет оставить умирающую подругу в её последний час.
Нас выводят. Какой большой толпой мы сюда пришли и какой жалкой кучкой уходим… И всё равно ещё не на свободу.
Ночуем в том же бараке без окон, где однажды уже пришлось дрожать от холода.
Утром мы получили хлеб – треть буханочки. Предупредили, что этого должно хватить на три дня. Значит, столько будем в пути. Но неужели всё время пешком? Только бы выдержать!
Вначале, когда я немного разошлась, я поверила было, что смогу идти, но вскоре ноги стали подгибаться. Казалось, что больше не смогу сделать ни одного шага. Но всё-таки заставляла ноги делать этот шаг, потом ещё один, и снова несколько… Уговаривала себя, что, может, скоро уже разрешат отдохнуть. Обязательно надо выдержать до отдыха! Потом будет легче.
Я уже почти совсем падала, когда конвоиры наконец засвистели и велели сесть по обеим сторонам дороги, у рва. Я свалилась, закрыла глаза, но перед ними всё равно мерцал грязный дорожный снег. Еле переводила дух. Не помогли ни снег, ни сосульки, которые я всё время сосала.
Встать было ещё труднее. Но женщины мне помогли.
Я не представляла себе, что выдержу до вечера.
Когда стало смеркаться, нас пригнали в какую-то усадьбу. Одних закрыли в сарай, других загнали в хлев. Какое это счастье – лежать всю ночь, до самого утра! Я отломила кусок хлеба и, жуя, всплакнула: как хорошо, что я не осталась в лагере. Теперь меня уже, наверно, не было бы. А здесь я всё-таки живая.
Осталось ещё два дня…
Зря мы надеялись, что будем в дороге три дня. Дни прошли, а конца пути не видно. Идём и идём. Наверно, будут гнать до тех пор, пока не свалятся последние. Ежедневно в пути падают несколько женщин. Падают, и даже с помощью других не в состоянии подняться. Конвоир пускает очередь в голову, пинает ногой, и очередной труп скатывается в ров. Проходя мимо ближайшего села, конвоиры сообщают, что за несколько километров отсюда лежит труп, который надо закопать. Скоро потеплеет, может начаться эпидемия.
Сегодня мимо нас провели колонну советских военнопленных. Выглядят они ужасно – изголодавшиеся, жёлтые, высохшие. С каким сочувствием смотрели они на нас.
Я старалась не пропустить ни одного лица: может, среди них мой папа?
Меня уже ведут. Сама идти не в состоянии. Из последних сил стараюсь слишком не наваливаться на ведущих меня женщин, стараюсь сама переставлять ноги. Но это невероятно трудно. Кроме всего прочего, затрудняет ходьбу прилипающий к деревянным подошвам снег.
Мы страшно голодаем: есть совсем не дают. Иногда какой-нибудь из хозяев, в сарай которого нас закрывают на ночь, даёт для нас котёл картошки. Получаем по одной или по две малюсенькие картофелинки и здесь же, в сарае, их проглатываем. А это так мало…
Женщины научились распознавать заснеженные бункеры, в которых зарыта на зиму картошка или свёкла. Ни удары, ни даже выстрелы конвоиров не могут остановить голодных женщин – они набрасываются, окоченевшими руками разгребают снег, разрывают землю и расхватывают свёклу. Когда мы уходим, на вытоптанном снегу остаётся несколько убитых. В стынущих руках зажата столь желанная свёколка.
Иногда и нам, кто не может бежать вместе со всеми, приносят свёколку или картофелинку. Но, к сожалению, бункера попадаются далеко не каждый день. Чтобы не так мучил голод, сосу снег и сосульки.
Я начала опухать. Та сторона, на которой ночью лежу (лежать на спине не удаётся: нет места), отекает, заплывает глаз, до полудня не могу его открыть. А на ноги даже смотреть страшно: они так распухли, что еле влезают в те большие мужские башмаки, в которые я когда-то напихивала столько бумаги. Боюсь, что в какое-нибудь утро я их совсем не всуну в башмаки. Но не идти же босиком по снегу! А не снимать не рискую. Будет как с теми, которых мы тогда мыли…
Конвоиры чем дальше, тем становятся злее. Очевидно, им уже тоже надоело тащиться, хотя они не устают: каждые несколько часов меняются – садятся на телеги, которые следуют сзади со всеми их вещами, и отдыхают. Нам же разрешают присесть всего один раз в день, на получасовом привале.
Ночью иногда слышны очень далёкие глухие взрывы. Очевидно, там фронт. Но днём нас снова гонят дальше, и взрывов почти не слышно. А остаться здесь немыслимо. В пустом сарае не спрячешься, а если просто будешь лежать, значит, ослабла, и тебе всадят пулю в голову.