Рая, с которой мы вместе работали у помещика, рассказывает, что слышала от разносчика супа, будто ночью в крематории был пожар. Сгорела газовая камера. Предполагают, что кто-то поджёг.
Нас это всё равно не спасёт.
Жуть! Я спала, уткнувшись в труп. Ночью я этого, конечно, не чувствовала. Было очень холодно, и я уткнулась в спину соседки. Руки подсунула ей под мышки. Кажется, она зашевелилась, прижимая их. А утром оказалось, что она мертва…
Пришла надзирательница. Велела всем, кто уже переболел, выстроиться. Думая, что будут отправлять на работу, пытались встать и больные. Но она сразу заметила обман.
Нас очень немного. Надзирательница отобрала восьмерых (в том числе и меня) и заявила, что мы будем «похоронной командой». До сих пор был большой беспорядок, умершие по нескольку дней лежали в бараках. Теперь мы обязаны умерших сразу раздеть, вырвать золотые зубы, вчетвером вынести и положить у дверей барака. По утрам и вечерам мимо будет проезжать лагерная похоронная команда и увозить трупы.
Не знаю, как я понесу других, если сама еле двигаюсь. В глазах рябит, ноги подкашиваются. Передвигаюсь, только держась за стену.
Подходим к одной женщине, которая умерла сегодня утром. Беру её холодную ногу, но поднять не могу, хотя тело умершей совершенно высохшее; остальные три уже поднимают, а я не в состоянии. Надзирательница даёт мне пощёчину и суёт в руки ножницы и плоскогубцы: я должна буду раздевать и вырывать золотые зубы. Но если осмелюсь хоть один присвоить – отправлюсь вместе со своими пациентками к праотцам.
Покойную кладут к моим ногам. Смотрю – она, кажется, жива! Глаза открыты и как будто шевелятся! Но надзирательница торопит раздевать. Несмело дотрагиваюсь пальцем – холодная. Так почему такие глаза? Наконец догадываюсь, что в них отражается висящая под потолком лампочка, которую раскачивает ветер. Дрожащей рукой разрезаю платье. Приподнимаю, хочу раздеть, но тело не держится и валится назад, глухо ударяясь головой об пол. Я должна поддержать, прижать к себе. А тело такое холодное. Словно насмехаясь надо мной, покойница сверкает золотыми зубами. Что делать? Не могу же я их вырвать! Оглянувшись, не видит ли надзирательница, быстро зажимаю плоскогубцами рот. Не станет же она проверять.
Но надзирательница всё-таки заметила. Она так ударяет меня, что я падаю на труп. Вскакиваю. А она только этого и ждала – начинает колотить какой-то очень тяжёлой палкой. И всё метит в голову. Кажется, что голова треснет пополам, а надзирательница не перестаёт. На полу кровь…
Она избивала долго, пока сама не задохнулась.
Весь проход завален мертвецами. Их надо раздеть. Но я не могу, совсем не могу! Лучше буду носить, ползать из последних сил, но только не раздевать! Пусть кто-нибудь сжалится надо мной. Я не могу… Мне плохо… Очень плохо…
Раздевать стала другая.
Уходя, надзирательница открыла нам умывальню. Сказала, что можем помыться и здесь же спать. Но, к сожалению, воды нет. Только называется умывальней.
Пол каменный, холодно, но, по крайней мере, не так воняет. Женщины легли. Я бы тоже легла, но очень болит разбитая голова, не могу её положить. Подпёрла лоб пальцами и сижу…
Очевидно, я всё-таки задремала, потому что проснулась, дрожа от холода. Оказывается, мы насквозь мокрые: прямо на нас из так называемого душа льётся ледяная вода.
Мы вбежали в барак. Узнав, что идёт вода, все проснулись и бросились в умывальню. Но вода, словно заколдованная, перестала литься. Несколько женщин напились из лужиц, образовавшихся на полу, а другим и того не досталось.
В нашем бараке ежедневно умирают по сорок-шестьдесят женщин. У дверей постоянно лежат горы окаменевших, посиневших трупов. Приезжает телега, в которую впряжены заключённые. Двое мужчин берут за руки и за ноги высохшее, замёрзшее тело, раскачивают его и забрасывают на груду таких же голых трупов. Думает ли кто-нибудь, что это были юные красавицы или просто весёлые женщины. Одна, быть может, любила музыку, другая – сладости. А теперь их еле успевают сжигать…
Крематорий работает круглые сутки, около него навалены большие горы трупов: в лагере ежедневно умирает около тысячи человек.
Похоронщики привезли хорошую новость: фронт приближается! Может, уже на самом деле кончатся наши страдания? Может, случится чудо, и немцы не успеют нас сжечь. Я бы согласилась носить те же тряпки, быть всё время голодной, лишь бы на свободе, без немцев, без этого крематория и без страха, что меня сожгут.
Мужчин эвакуируют. Мы видели, как увели три группы. И эсэсовцев становится меньше. Очевидно, лагерь ликвидируют. Работоспособных выводят, а нас, наверно, сожгут вместе с бараками. Как вырваться отсюда? Как укрыться хоть на несколько недель? Если они сами удирают, значит, русские уже совсем близко. Но… Как вырваться, если вокруг колючая проволока, электрический ток, надзиратели с собаками?
Женщин тоже будут эвакуировать.
Рано утром пришёл надзиратель и заявил, что те, кто в состоянии идти пешком, должны быть готовы к уходу отсюда.
Я идти пешком не смогу…