Мы одни на длинном пустом шоссе. С обеих сторон нас обступает лес. Кажется, будто из-за каждого дерева кто-то смотрит на нас, следит.
Моей спутнице, очевидно, тоже страшно, поэтому она беспрестанно говорит. Она из Венгрии, учительница. Всю семью расстреляли – сначала родителей, потом мужа. Он был очень хороший. И родители были хорошие. Теперь она осталась одна. Совершенно одинокая. Даже не представляет себе, как сможет жить. А умирать не хочет. Поэтому она сейчас сделала вид, что ослабела: решила отстать и дождаться Красной Армии. Она слышала, как один конвоир передал другому приказ унтершарфюрера не стрелять, даже если кто упадёт, – выстрел может их выдать.
Вдруг: «Hände hoch!»[94] Поднимаем трясущиеся руки. Из лесу выбегает вооружённый охранник с собакой. Он велит отдать оружие. Не поверив, что у нас его нет, обыскивает. Требует документы. Отвечаем, что у нас их нет, потому что мы из концентрационного лагеря, узников которого недавно провели по этой дороге. Нам стало плохо, и мы отстали, но теперь чувствуем себя совсем хорошо и догоняем.
Но он ничего не хочет знать. Твердит, что мы русские шпионки, которых надо расстрелять. Уверяем, что мы действительно из лагеря, – разве шпионки стали бы ходить в такой одежде. А он своё: мы предательницы и ждём здесь русских.
Откуда-то появляется ещё один охранник. Оказывается, он знает о нашем лагере, который здесь действительно прошёл и как будто остановился в деревне Хина.
Первый немец выводит из-за дерева спрятанный там велосипед, садится на него и велит нам следовать сзади. Предупреждает, чтобы мы не пытались бежать, потому что он отпустит собаку, которая нам перегрызёт глотки.
Он едет, а мы стараемся не отстать. Мне опять не хватает дыхания, падаю… Но, услышав злое рычание собаки, заставляю себя двигаться. Подруга меня поддерживает.
Наконец мы подходим к маленькому домику. Приказав собаке сторожить нас, немец входит в домик. Собака не спускает с нас глаз. Так и ждёт, чтобы мы шевельнулись. И всё, проклятая, смотрит на шею. Наверно, не одного человека загрызла насмерть…
Уже совсем рассвело. Неожиданно мы увидели подъезжающего на телеге конвоира нашего лагеря. Он избил нас и велел залезть в телегу. Я еле вскарабкалась.
Нас повезли через какую-то деревню. Пусто. Ни одной живой души. Ставни закрыты, двери заперты. Тишина. А может, люди ещё спят?
За деревней открылись поля. Вдали возле большущего сарая много телег. Наверно, здесь и есть наш лагерь. Всё начинается снова…
Страшно загремело. Один за другим послышались глухие взрывы. Сидевшая рядом с нами собака конвоира насторожилась. И видневшиеся у сарая гитлеровцы засуетились. Одни смотрят в небо, другие спорят между собой.
Подъезжаем. Что это? Конвоиры подкатывают к сараю бочки! Подожгут! Мы будем живыми гореть!..
Нас впускают в сарай. Там много женщин, не только из нашего лагеря. Тут же, прямо на земле, в смеси отрубей, сена и навоза, лежат умирающие и умершие. Им уже всё равно… Нас, наверно, подожгут. Почему я не уснула в лесу? Я бы ничего не почувствовала. А теперь дым выест глаза, я начну задыхаться, кричать от боли, гореть живьём.
Сказать или нет? Промолчу. Пусть не знают, будут спокойнее.
Нет, скажу. Хоть одной.
Шепчу эту страшную весть соседке слева. Но она меня, кажется, не поняла. Или не слышала – кругом гремят взрывы. Говорю другой. Та с криком бросается к щёлке, смотрит. Но через щель ничего не видно – ни охранников, ни дыма. Ужас охватывает и многих других. Все начинают стучать, метаться. Но никто ничего не видит. Охранников нет.
Гудит… Приближается! Самолёты?
Меня трясут за плечи. Кто? Снова эта венгерка. Спрашивает, понимаю ли я по-польски. Что он кричит?
Он кричит, что в деревне уже Красная Армия, а немцы удрали.
Может, провокация? Не надо отвечать.
Он кричит, стучит, а мы молчим.
Ещё раз повторив, уходит.
Тихо… А может, немцы на самом деле испугались этих взрывов и удрали, оставив нас здесь одних?..
Снова гудит. Что-то приближается!
Почему такой шум? Почему все плачут? Куда они бегут? Ведь растопчут меня! Помогите встать, не оставляйте меня одну!
Никто не обращает на меня внимания. Хватаясь за голову, протягивая вперёд руки, женщины бегут, что-то крича. Спотыкаются об умерших, падают, но тут же встают и бегут из сарая. А я не могу встать.
Рядом девушка не встаёт. Она мертва. Сейчас и я умру, если меня не поднимут.
За сараем слышны мужские голоса. Красноармейцы?! Неужели они?! Я хочу туда! К ним! Как встать?
В сарай вбегают красноармейцы[95]. Они спешат к нам, ищут живых, помогают встать. Перед теми, кому их помощь уже не нужна, снимают шапки.
– Помочь, сестрица?
Меня поднимают, ставят, но я не могу двинуться, ноги дрожат. Два красноармейца сплетают руки, делают «стульчик» и, усадив меня, несут.
Из деревни к сараю мчатся санитарные машины, бегут красноармейцы. Один предлагает помочь нести, другой протягивает мне хлеб, третий отдаёт свои перчатки. А мне от их доброты так хорошо, что сами собой льются слёзы. Бойцы утешают, успокаивают, а один вытаскивает носовой платок и, словно маленькой, утирает слёзы.