Д.Л. — Ой, не забуду никогда! В начале 1944 года я попала в бой — против НКВД. Обложили, окружили нас в Пустомытском лесу. У нас было несколько тяжелораненых, и мне поручили раненого, ему пуля прошла через колено. А я ж молоденькая, семнадцати лет еще не исполнилось… Но знала что делать — сначала надо остановить кровь. Остановила кровь, а дальше надо его тащить вглубь леса, и я тащила — сама, потому что бой продолжался, нашим было не до этого. Пули пролетали прямо возле головы, не знаю, как осталась жива. Тащила, сколько могла… Добрались до такого насыпанного кургана, там мы имели убежище, и в нем уже сидели наши ребята. Затаскиваем раненого туда. Пока нашли врача… Когда бой немного утих, то кто-то привел врача, стали опять делать парню перевязку, а ему ужасно больно, нога стала пухнуть. И надо его везти или в Гощу, или в Тучин, потому что мы не имели таких врачей, чтобы могли ему помочь — у него кости были раздроблены. Это был молодой парень — может, лет двадцать. Как его звали, даже не знаю, он сказал, что Петр, а настоящее ли это имя — неизвестно. Через пару дней переправляем его в село Малетин, там жили одни мои друзья. И я у них во дворе положила его в укрытие, наложила сверху хвороста. Ну и опять стала тайно просить людей: «Такое и такое дело, прошу, чтобы вы помогли мне». «А где же он?» Я рассказала, они согласились помочь. И мы этого парня переодели в женщину, переправили на Малетинский хутор, а там у людей положили в запечке. И я лечила его дальше, уже опухоль начала спадать. Поехала в Гощу к Пивовару, взяла лекарства, которые он мне мог выделить. И он говорит: «Везите парня в Гощу, если раздроблена нога!» Вернулась я на хутор, стала просить парня: «Давай возьмем коней, поедем в Гощу или в Тучин, будем там лечить». А он говорит: «Как я туда поеду? Там гарнизоны стоят… Все равно меня там растерзают, все равно меня уничтожат. Я этих мук не выдержу». Пару месяцев он пожил и умер… Собрались люди, и похоронили мы его в Пустомытах на кладбище — ночью привезли туда, выкопали яму… Лет десять назад мы с нашим депутатом Олексиюком поехали туда, и я показала, где этот парень похоронен. Поставили памятник, потому что там хоронили многих наших хлопцев.
А.И. — Сотня прорвалась из окружения?
Д.Л. — Прорвалась! Они ушли в Березновский район, я там позже к ним присоединилась. А некоторые повстанцы выходили самостоятельно, и знаете что — им сильно люди помогли! Народ был очень сознательный — видели, что беда пришла, и помогали, прятали хлопцев как могли. Люди очень много нам помогали, очень! Я помню многих людей, которые возили какие-то дрова, ветки, и под этими ветками прятали пару человек.
Потом выяснилось, что энкаведистов на сотню навели «стрибки» из соседнего села — местные. Продались советам, пошли к ним на службу. Этот бой произошел из-за них. Наши ребята из ОУН устроили им за это кару Божью — порезали их, постреляли. Я все это видела, потом очень тяжело переживала, долго не могла спать.
Когда пришла на Березновщину, то мне там меньше людей было знакомо, хуже знала местность. Но ничего не поделаешь, пришлось организовывать помощь на местах, очень много шила, очень много собирала. Сотни сильно нуждались в продуктах, и я постоянно что-то просила у людей — то какого-то сала дадут, то хлеба, а мы из него сухарей насушим. Бинты собирали, лекарства, и все это отправляли в сотни.
Еще я работала связной — и у себя в районе, и на Березновщине. Носила грипсы — это такие зашифрованные записочки, очень тонко написанные, я еще удивлялась, как это можно так мелко написать. Грипс имел размер меньше, чем сантиметр на сантиметр, но от него порой зависело большое дело — кто что должен сделать, куда пойти. Мы имели точки, куда их передавали — например, дупло где-то в дереве в лесу. Иногда передавали из рук в руки, напрямую. А носили грипс так: запаивали в клееночку и клали в рот, чтобы можно было проглотить его, не допустить, чтобы он попал кому-то в руки. Занести грипс куда надо — это обязательно! Не дай Бог я бы не занесла, могли и расстрелять. У «Клима Савура»
А.И. — У Вас бывали такие случаи?
