Она без утайки рассказала, что когда его жена тоже потеряла работу, то с горя выбросилась из окна, но не умерла, а осталась инвалидом. Он отправил несчастную в деревню на попечение ее родителей, а детей – сына и дочь – поручил своим родителям. Что же касается ее собственного мужа, то он одно время занимал пост директора заводской канцелярии, имел ранг начальника отдела. Их супружеские отношения были далеко не идеальными, в планы мужа никогда не входило связывать судьбу с женщиной-слесарем, поэтому обзаводиться детьми они не спешили. Но ее муж и подумать не мог, что, увольняя множество сослуживцев, и сам не избежит подобной участи. Мало того, что за ним закрепилась дурная слава, так некоторые еще и грозились покончить с собой вместе с ним, одно время он был так напуган, что не решался выходить из дома. Так как он занимал руководящий пост, ему приходилось посещать всевозможные приемы, постоянные возлияния превратились в неотъемлемую часть работы, из-за этого он посадил желудок. Потеряв работу, он пристрастился к этой привычке еще больше, пытаясь залить горе водкой. Не в силах побороть спесь, он так и не смог взять жизнь в свои руки. Короче говоря, ее муж окончательно превратился в алкаша…
«Как ни крути, он принадлежит к типу людей, у которых, что называется, нет ни мозгов, ни рук, а в наших краях найти работу труднее трудного. Казалось бы, ну езжай зарабатывать на юг, но он боится не справиться, не хватает ему смелости. Я же поехала в Шэньчжэнь, с одной стороны, потому что жизнь заставила, а с другой – чтобы сбежать от него, как говорится, с глаз долой из сердца вон… А с этим парнем я связана и душой, и телом, он тоже… мы… в общем, мы друг для друга не чужие…»
Она закрыла лицо руками и заплакала.
Я по-прежнему сидела словно замороженная, но внутри меня все пылало, прямо как в очерке у Лу Синя: «…На грани громких песен и буйного жара – холодно; в небе бездонная пропасть»[51].
Именно потому, что внутри меня все пылало, про ключ я решила все-таки не говорить – с одной стороны, я ей сочувствовала, но с другой – у меня имелись свои жизненные принципы.
Не помню точно, как именно я проводила ее из комнаты, лишь помню, что напоследок сказала: «Захочешь поговорить еще, приходи».
На следующий день я поднялась пораньше, позавтракала в забегаловке напротив и там же прикупила завтрак для нее.
Она ко мне больше не приходила.
Однажды она снова появилась у входа в больницу, рядом с ней стоял тот самый мужчина, он намеренно отвернулся, чтобы не смотреть на меня.
Я снова помогла им проникнуть в гостиницу.
Иметь жизненные принципы – оно, конечно, важно, но в моем случае не менее важно было проявлять гибкость – мои требования к себе смягчились.
За несколько дней до Праздника весны старика, за которым я ухаживала, выписали и у меня появилась передышка.
Помнится, когда мы с Яо Юнь встретились в умывальной комнате, она предложила на праздник вместе прогуляться по Шэньчжэню.
Я с радостью согласилась.
Вечером тридцатого числа в гостиницу вдруг нагрянуло несколько сотрудников общественной безопасности, которые заявили, что проводят рейд по борьбе с проституцией. Они направились прямиком к двери Яо Юнь, попросив ее пройти вместе с ними.
Я стала свидетелем этой сцены, застигнутая на пороге своей комнаты.
Совершенно спокойная Яо Юнь, даже не сопротивляясь, тихо попросила: «Мне нужно кое-что ей сказать».
Полицейские уставились на меня.
– Имеет право, – произнесла я.
Яо Юнь зашла ко мне.
– Нам можно закрыться? – спросила я у полицейских.
Получив разрешение, я закрыла дверь.
– Могу я тебе довериться? – спросила Яо Юнь, глядя на меня.
– Можешь.
– Обними меня.
Я ее обняла.
Тогда она прошептала:
– В моей подушке лежит пять тысяч наличными, там же конверт с адресом. Мне никак не взять деньги с собой, иначе их конфискуют. Можешь отправить их по указанному адресу?
– Могу, – снова ответила я.
Пока она собирала вещи в своей комнате, хозяин стоял перед ее дверью, поторапливая оплатить счет.
– Да подождите хоть минуту! – вдруг вышла из себя Яо Юнь.
– Я все оплачу, – успокоила я хозяина.
Когда она вышла, катя за собой чемодан и прижимая к себе подушку, я тут же подскочила к ней.
– Подушку! – вырвалось у меня.
– Как раз собиралась отдать, – с улыбкой, как ни в чем не бывало произнесла она.
Обхватив подушку, я молча вышла следом, глядя, как она садится в полицейскую машину.
– Я больше сюда не вернусь, – бросила она уже из машины, – если что-то понадобится из вещей возьми себе, а нет – отдай хозяевам.
Ничего из того, что могло бы мне понадобиться, в ее комнате не нашлось. Я взяла лишь круглое зеркальце и несколько плечиков для одежды. Под зеркальцем я обнаружила листок, на котором были указания времени и мест – это был план наших с ней развлечений на праздники.
Свернув листок, я положила его в карман.
Когда я оплачивала за нее счет, хозяин принялся объяснять: