«Ни в коем случае нельзя переходить грань. Один раз тянет за собой второй, второй – третий, третий – четвертый, четвертый – пятый…» – вторил ей папа-мэр.
Он говорил все быстрее и быстрее, слова будто слились в какую-то сутру. От монотонного повторения моя голова так разболелась, что, обхватив ее руками, я принялась кататься по полу.
Катаясь по полу, я вдруг превратилась в Сунь Укуна[66]. Когда же взглянула на отца, то вместо него увидела танского монаха[67]. Сидя с закрытыми глазами в позе лотоса, он читал заклятие, сжимающее обруч[68]. Я взмыла в воздух, выхватила из уха волшебный посох и понеслась вниз, чтобы нанести удар обидчику. В это время отец вдруг открыл глаза, из которых выстрелили пучки яркого света, и возопил: «Фан Ваньчжи, как ты посмела?» Яркий свет сбил меня с ног. Я услышала взрыв хохота, отец вдруг превратился в мужа моей старшей сестры, который своим обликом напоминал Быкоголового демона[69]. Рядом с ним стоял лев-оборотень, еще один демон из романа «Путешествие на Запад», он напоминал мужа второй сестры.
– Да это же наша свояченица, корова, корова, самая настоящая корова! – обратился к последнему муж старшей сестры.
– А точнее, один из видов шэньсяньдинцев! – ответил ему муж второй сестры. – Какой саженец посадишь, такой плод и вырастет, какое семя посеешь, такой цветок и расцветет, ха-ха, ха-ха!..
Утром Ли Цзюань принялась допытываться, не снились ли мне кошмары.
Я ответила, что кошмарами мои сны не назовешь, но абсурда в них хоть отбавляй. Тут же я пересказала ей все, что мне приснилось, и спросила, к чему бы это.
– О чем думаешь днем, то и снится, ты же знаешь, – ответила она.
– Но я о таком не думала!
– Думала, не отрицай. Давай-ка устрою тебе допрос, – предложила она. – Ведь наверняка ты винишь себя за то, что мы устроили на фабрике?
Покраснев, я призналась, что да, не без этого, и тут же задала встречный вопрос:
– Неужели тебя ничего не гложет?
– Ничего, – безразличным тоном ответила она.
– Правда? Даже чуточку?
– Правда. Совершенно ничего. Что еще за глупости? Взять хоть всех людей в целом, хоть только простой народ – все они, твою мать, издеваются над слабым и боятся сильного! Нет на свете таких мест, где все ведут себя по-человечески! Разве бы мы отстояли премиальные, если бы не вели себя так, как вели? Да если бы мы ни на чем не настаивали, то все бы осело в карманах этих ублюдков! Ты не думала, что, если бы я за тебя не вступилась, тебя бы просто избили? Какой толк тогда доказывать правду? Но я же еще не совсем мозги потеряла, неужели думаешь, что я и правда могла заколоть кого-нибудь разбитой бутылкой? Разумеется, нет! Если бы мне не удалось напугать Чжао Цзывэя и его помощника, я бы выбросила бутылку и, схватив тебя, убежала!
Сказав это, она улыбнулась.
Как же мне нравилась ее сияющая улыбка.
Как давно я не видела, чтобы она так улыбалась.
И я улыбнулась в ответ.
Несколько дней спустя я пригласила Ли Цзюань в ресторан.
Она принялась возражать, что, мол, двум безработным девушкам не пристало ходить по ресторанам, мол, надо быть экономнее!
Но я настояла, сказав, что требуется обсудить важное дело, а для этого нужно уединиться.
– Что произошло? – удивилась она. – Какое важное дело может быть у девушек, приехавших на заработки? После девяти утра в гостинице, кроме нас, никого нет, неужели там недостаточно тихо?
И лишь когда я объяснила, что будет нехорошо, если об этом узнают хозяева, она неохотно согласилась.
Нельзя сказать, что в те дни я полностью отрешилась от внешнего мира, с головой погрузившись в учебу. Иногда я говорила, что выхожу прогуляться, но на самом деле садилась на велосипед и разъезжала повсюду в поисках работы. Вопрос трудоустройства все еще был актуален, но однажды я обнаружила помещение площадью около семидесяти квадратных метров, выходящее фасадом на улицу, которое уступал арендатор. После долгих размышлений я решила взять его себе.
Когда мы заняли столик у окна в ресторане западной кухни и официант положил перед нами ножи и вилки, у меня помимо воли вырвалось: «После приезда в Шэньчжэнь это впервые».
Никакого удовольствия от западной кухни я не испытываю. Когда я жила в Юйсяне, мои приемные родители по нескольку раз в год приглашали домой своих одноклассников, друзей и угощали их западной кухней. Причем для этого приглашались известные повара из уездного центра или даже из города Линьцзяна. В китайской кухне используется чересчур много масла, именно это родителям не нравилось. Надо сказать, что домашние банкеты тоже являлись частью их работы – такого рода застолья они называли единением или единым фронтом. Перейдя в средние классы, а потом поступив в университет, я тоже стала частенько заходить в рестораны западной кухни, будь то в Линьцзяне или в Гуйяне. Для студентки, которая с детства росла в благополучной среде, западная кухня дарила совершенно особые антураж, атмосферу и ощущения.
Ли Цзюань, скривив губки, произнесла: