Мы стояли за общежитием пятого блока. У самой ограды, заплетенной еще не облетевшими яркими вьюнками. Илай запрокинул голову, подставляя лицо снегу. Дышал паром. Бледный до синевы среди алых листьев. Было совсем не холодно, но Янни заметно ежился и шмыгал носом. Я зря не надел на него еще один свитер: брат постоянно мерзнет, даже летом. Только после ритуалов, наоборот, жалуется:
– Жарко.
Мы много гуляем. Или сидим в библиотеке. Я работаю, а Янни рисует, шатается между полками, читает. Книги по чарам – что же еще? Я больше не спускаюсь в подвал к Валентину и едва киваю ему, когда встречаю в коридорах. Он выглядит блеклым. Он молчит.
Он хотел предупредить меня, просто не хватило духу пойти до конца. Я не должен винить его, это несправедливо.
Но я говорю Янни:
– Пойдем, – если вижу профессора Рабинского в читальном зале.
Я сказал Илаю:
– Птицы. Почему они слетаются, когда проводят ритуалы? Почему в ту ночь в подвале был воробей? – и в моем сердце – на несколько секунд, пока не выбрался, не облачился в плоть.
Илай отступал от забывшего о камнях Янни. Со стороны было похоже на танец.
– Птицы приходят, когда умирают твари, – Илай щелкнул пальцами – в воздухе расцвело пламя. Янни замер, открыв рот, вроде впервые в жизни встретил волшебство.
Твари. Все завязано на тварях. Сложнее любых чар, сакральная тайна Пламенной эпохи. Очень разные, одна диче другой. Рядом с ними ты словно заживо умираешь – мне говорили. Я не чувствовал.
– Птицы приходят, когда все кончено.
– Ты уверен? – я спросил в последний раз.
Илай смотрел на рыжие языки. В зыбком золотом свете он казался совсем мальчишкой: будто выглянул на секунду человек, которым он был раньше.
До Университета.
– Нет.
До магии.
– Ты пожалел? Ты бы отказался от волшебства, если бы знал цену?
До огня в ладонях и темноты за спиной.
До голосов из теней.
До того, как тоже что-то потерял.
– Нет.
Он поднял кровавые глаза и бледно улыбнулся:
– И ты бы не стал.
Я открыл рот, чтобы возразить, но не произнес ни слова.
***
– Вот и все, – завязываю бинт. Янни пытается отнять руку – перевернуть исчерканную страницу в блокноте, но я не отпускаю, цепляю его отмытый подбородок и заставляю посмотреть на меня. – Почти все. Есть еще одна вещь, а потом порисуешь. Ладно?
Его равнодушный взгляд блуждает. Наверное, по-прежнему видит узоры. Я поднимаюсь с пола и веду брата к окну, пропуская вперед.
В клетке на подоконнике настороженно нахохлилась маленькая птичка.
– Выпусти, – Янни водит кончиками пальцев по прутьям. Тянусь через его плечо и открываю раму. Снег врывается в комнату из черноты парка волной холода и шума. Невидимые ветки скребут друг о друга – к утру остатки листьев будут на земле, скованные изморозью. Здесь не горят фонари. Мы отражаемся в стекле как в зеркале. Впервые я стою с ним рядом, а не прячусь в тенях, притворяясь спящим. Впервые я вижу себя с болезненной четкостью. Худое лицо, а у тонких губ залегли глубокие морщинки. Нос из-за них кажется острым. Светлые брови почти не видны, будто их и нет вовсе, а глаза…
Янни смотрит прямо на меня.
Лампа над головой мигает и лопается тьмой.
– Мне жаль, – Янни молчит. Звякает крючок, тихонько гремят прутья. Зимний ветер смывает запах крови, обжигает легкие. Я на ощупь нахожу его ладони с пойманной птицей. Горячей-горячей, солнечной. Глажу мягкие перья, нос щекочут Яннины волосы.
– Мы должны выпустить ее. Твою тварь. Она же здесь, внутри – правда? Твоя-ее искра. Память.
– Она была прекрасна, – говорит он. Жар растекается по коже.
– Мне жаль, – повторяю я.
– Не надо. Она почти жива, – качает головой, пряди щекочут мне щеки. – Ты спас ее. Спасибо. Я не справился, а думал, что понял – что Мантикора и Висия поняли.
– Поняли?
– Из чего они сделаны.
– Из страха, – из чего же еще?
– Да. Но не только. Высшие рождаются из надежды. Я надеялся изо всех сил, но не смог отдать ей жизнь целиком… она вышла слишком слабой.
Его голос затухает и тут же вспыхивает, отзываясь ознобом:
– Ее душа связана с моей. Тянет следом в мир тьмы. Если выпустишь – я тоже однажды уйду. Н только так можно вернуться, только побывав за гранью. Пообещай мне.
– Что? – я чувствую, как бьются наши сердца – под хрупкими птичьими костями.
– Что отпустишь и меня, когда придет время.
Воробей вздрагивает и выправляет крылья. Царапается, продираясь наружу.
Зажмуриваюсь. Слезы опаляют щеки. Это из-за меня. Я подсыпал непенф, внушил: выживи, это главное. Иначе он отдал бы твари душу до капли, убил бы себя и всех в лабораториях. Я принял метку, добровольно стал заложником Универститета, лишил Янни выбора и возможности спастись. Я уничтожил его. Не птица-тварь – он, он сейчас почти живой. Почти! Я должен был отпустить еще тогда, два года назад.
Я не верил, что он бы вернулся ко мне из своего волшебного мира.
Проглатываю слюну – дынно-горькую, вязкую. Обещаю, слишком поздно:
– Да, – отпущу, всего без остатка. И тоже буду надеяться изо всех сил, что ты вернешься. Магия не работает для пустых, но… слово вспархивает и мгновенно исчезает среди ночных звуков.
