– Не знаю. Неважно. Янни это тоже больше неважно. И о тебе он теперь не беспокоится, – мужчина обманчиво небрежно ронял слова. – Почему?
Я сжал кулак. Пальцы зудели после того, как я взял один из Янниных зачарованных леденцов. У них есть особое название. Я зачем-то пытался вспомнить, но не мог.
– Он знает, что я могу за себя постоять, – конечно, я ведь так ему и сказал.
– Поэтому он решился на самоубийство?
– Что? … – нет. Он хотел убить всех остальных.
– Он не был готов к подобному. Они все не готовы, но другие попали к нам слишком поздно, когда их сила уже обрела форму. С Янни было иначе. До сегодняшнего дня. Мы обнаружили пропажу непенфа, отследили до твоего брата. Наши психологи работали с ним с самого утра и сказали, что одного тебя хватит, чтобы… мотивировать. Но они ошиблись. Янни перестал бояться. Сознательно исказил ритуал. Пытался создать Высшую тварь, зная, что это может разрушить его психику. Самоубийство. И я хочу знать: почему?
– Зачем? – я прислонился к колонне. Тело ломило от накатившей усталости. – Чтобы заново влезть ему в мозги и заставить слушаться?
Голос Адамона звучал очень громко и одновременно далеко, словно из другого измерения:
– Да. Чтобы защитить от его собственной силы, – мужчина смял дымящийся окурок. – Если он оправится.
– Если? – за ребрами ширился стылый ужас.
– Если. Наверняка станет известно после того, как он очнется. Но я видел достаточно ритуалов, чтобы понимать, когда грань пройдена, – он замолчал, а продолжил тоном, какой я часто слышал раньше: таким Адамон А. Влодек давал распоряжения и запрашивал результаты:
– Заберешь его завтра вечером, когда закончат тесты. Для вас подготовят комнаты здесь. Сегодня заночуешь в лазарете, а утром можешь переехать. Тебе помогут с вещами.
Я отвернулся. В голове повторялось: если, если.
Если.
Что, если…
Он продолжал говорить, но я не слушал. Сквозь растения просматривался кусочек коридора. Картинка в рамке листвы: воробей. В подвале, полном дверей и сеток. Сидел на полу и глядел прямо на меня.
– Калеб! – я моргнул. Адамон поморщился и исправился:
– Мария. Наши психологи научат тебя оказывать Янни необходимую поддержку. Будьте послушными мальчиками – и все наладится.
– До следующего ритуала, – сказал я птичке. Она прыгнула навстречу.
– Скорее всего. Но если ты думаешь, что хуже некуда… – он милосердно не закончил. – Мы не меньше твоего заинтересованы в его благополучии.
Я до отрезвляющей боли стиснул простреленное плечо, вытолкнул сквозь зубы:
– Конечно, ведь огонь – редкая сила, – рассмеялся. Так Адамон А. Влодек сказал в первый день. Птица скрылась за цветами. Она подбиралась ближе.
Мужчина выпрямился, вздернул подбородок, посмотрел свысока – хоть сам на добрых полголовы ниже. Процедил:
– Ты это сделал с ним, хоть я не понимаю… – раздраженно выдохнул. – Вы оба виноваты в случившемся. И ты заплатишь свою цену, как он заплатил свою.
Адамон говорил что-то еще, про отчеты и консультации, расписание дня. Обычное дерьмо, наполняющее его жизнь. А теперь и нашу. Я опять отключился, а потом он умолк и грубо забрал сигареты.
– Завтра в восемь, – ушел. Воробей вынырнул из-под сочной зелени папоротников. Я съехал по колонне вниз.
Протянул красную от крови руку.
Совсем рядом разбирали завалы, уводили пострадавших в третий медицинский блок. Приближались шаги и разгорались лампы. Университет залечивал рану, а я шептал:
– Пойдем. Пойдем, пойдем. Пойдем со мной.
И видел иное: Янни на фоне ночного окна в нашей спальне. Длинный узкий силуэт, плоская тень дневного брата. Те, что плескались в углах комнаты, были гораздо реальней. Я уже засыпал, но заметил, как очистился лунный свет. Стихли шепотки. Проскрипела открываемая клетка. Затрепетали крылья.
Утром птиц оказалось больше, чем было вечером.
***
Что-то уходит в каждом ритуале. Уходило и раньше, когда овраг осветился – когда сам Алек впервые полыхнул и раздвинул границы привычного. Уходило постепенно, незаметно, день за днем, когда я молчал, когда и брат замолкал, а между нами ширилась заполненная волшебством пропасть. Ушло навсегда в день, когда из плоти сотни мертвых тварей Янни создал одну – живую, яростную. Свободную.
– Я больше не могу, – голос Янни возвращает в реальность. Смотрю на останки рисунка и его опущенную голову. Он сейчас не об уборке.
– Знаю, – отвечаю мягко. Запах крови намертво въелся в мою кожу.
– Я скоро сломаюсь, – говорит в пол. Кажется, если хоть на секунду отвлечется, снова пропадет в водовороте забытых дней. Я сжимаю кулаки, чтобы не коснуться.
Пусть побудет со мной еще немного.
– Оставь меня и уходи. Ты больше не нужен им, для меня все кончено. Тебя отпустят. Убирайся отсюда, – тихонько, чтобы никто не услышал. В Университете у стен есть уши. Накрываю по-птичьи тонкие пальцы. Вздрагивает, поднимает опустевшие глаза.
Смаргивает, не понимая.
Ушел.
С того ритуала его мысли стали зыбкими и рваными. Легкими, поверхностными. Порхают по кругу, и, подчиняясь их танцу, Янни жадно впитывает происходящее вокруг и подмечает детали, ищет связи. Делает выводы – ненужные, пустые, вроде:
