Сейчас у Эрика есть такая концепция относительно смерти. Он хочет, чтобы я была бодрой и спортивной в старости, так, он считает, я дольше продержусь – и у нас есть прекрасный пример. Мама моего папы, моя вторая любимая бабушка, которой 81 год, – она бегает километры на лыжах, плавает в заливе, ходит на спектакли, концерты, в кино и начала изучать французский язык. Мы с Эриком договорились, что я буду спортивной бабушкой.
Эрик прав. Мы действительно должны детям – должны жить долго. Это большой им подарок. По большому счету что нам, взрослым, надо от наших родителей, кроме того, чтоб они жили и были здоровы?
Еще важно, что и для детей, и для взрослых страх смерти близких – это во многом страх жизни без них. Для маленького ребенка это особенно тревожно, потому что он очень зависим от своих взрослых, он вообще не может даже представить жизни без них. Задавая вопрос «а ты умрешь?», он волнуется о том, что будет с ним и с его важными отношениями. Поэтому важно заверение: «я всегда останусь твоей мамой». И разговор о том, что у него всегда будут близкие люди рядом, с которыми он сможет разделить свои переживания.
Я уверена, что, как и в любой теме, когда мы говорим правду, мы даем детям ощущение, что с вопросами и переживаниями про это к нам можно обращаться. Мы выдержим, а значит, сможем быть опорой для ребенка.
Хочу признаться, что я не говорю детям про смерти вокруг нас: про террористические атаки, про сбитые и взорванные самолеты, про маньяков. Я не рассказываю детям про эту сторону нашей жизни. Про страшные болезни, которые уносят и детей и взрослых во всех странах, не рассказываю.
Вопросы о событиях «в мире» все-таки чаще у ребенка появляются в школьном возрасте, даже не с самого начала. Маленьких детей больше интересуют вопросы смерти «вообще» и судьбы близких.
У меня нет какого-то однозначного ответа тебе, где проходит грань между тем, что надо рассказывать и не надо. Не надо вываливать в режиме новостей все происходящие в мире трагедии. Но рано или поздно, важно говорить с детьми и о войнах, и о терактах, и о других трагедиях.
Обо всем с детьми можно говорить, но важно при этом какую-то устойчивость свою показывать. Если от темы уносит в огромную тревогу и ужас – лучше о себе сначала позаботиться. Важное послание ребенку, которое мы, взрослые, даем, рассказывая: да, это все есть в мире, но есть и другое. Есть страшное, но мы способны от этого не разрушиться, мы можем пережить все тяжелые чувства ужаса, тревоги, бессилия, отчаяния, грусти и обрести потом опять устойчивость и продолжать жить.
Я как раз не обретаю потом опять эту устойчивость, как ты говоришь. Наоборот, я чувствую себя еще более уязвимой. С другой стороны, все эти ужасные события заставляют меня в целом думать о моем положении в мире и моей ценности.
Когда я только начала проходить свою личную психотерапию, на один из первых сеансов я пришла под сильным впечатлением от книги Дины Рубиной (уже даже не помню какой). Там было такое бытовое описание войны и смерти, через личное восприятие потерь. И я пришла вся в слезах и сказала, что вообще не понимаю, как можно жить, и мне так страшно, и как же растить детей в мире, где все ненадежно, неустойчиво, непредсказуемо, где есть война, преступность, зло.
И терапевт говорила, что знание о том, что смерть есть, – это опора. Я вообще не поняла ее тогда, подумала: «Что за чушь она говорит, как на это можно опираться?» И только спустя несколько лет я поняла, о чем это. И да, сейчас я опираюсь именно на это: смерть есть.
Это не неуязвимость, это капитуляция перед смертью, это то, что я понимаю, очень глубоко сейчас понимаю: я не контролирую свою смерть. Я не контролирую смерть своих детей. Может произойти все, что угодно. Точка.
