Это очень больно, и грустно об этом думать. Но это очень снижает мою тревожность. И я чувствую себя гораздо спокойнее и уверенней с этой болью и грустью, чем с тревогой, которая вынуждает меня суетиться, думать, куда бежать, на какой конец земли, как всех уберечь и т. д. И еще я очень боюсь за детей, но я устойчива, способна выдержать этот страх, чтобы не препятствовать им взрослеть, уезжать куда-то и что-то еще делать.
То есть столкновение с собственной уязвимостью парадоксально делает меня устойчивее, то есть спокойнее и уверенней, в том числе как маму. И делает то, что есть в жизни, острее и ценнее. Понимаешь, о чем я?
Да, понимаю. Но я хочу про них, про детей, понять. Ведь все эти экзистенциальные вещи нашим малышам не по возрасту. Я не хочу, чтобы они тревожились, чувствовали себя как на пороховой бочке.
Не так давно мой муж ходил вместе с Эриком в «Ашан». Не в криминальном районе на окраине Москвы, а в приличный торговый центр около МГУ. Там у мужа украли рюкзак со всеми деньгами, ключами, паспортами. Прошло несколько месяцев, а сын все еще переживает эту встречу с врагом, бандитом, разбойником – с абсолютным злом, как, мне кажется, он воспринял этот случай. Он искренне радовался, что их с папой не убили.
Ты права в том, что «все эти экзистенциальные вещи малышам не по возрасту». Хочется, чтоб дети росли в прекрасном, безопасном мире. Но дети не такие хрупкие, как нам иногда хочется их видеть, и психика очень мудра, и делает свою работу по защите от невыносимых переживаний. И если ребенку есть с кем поделиться, есть кто-то, кто поддержит его в его страхе, бессилии, радости, что все обошлось, – то ситуация переживется без особых потерь для психического здоровья.
Если ребенку некуда «отнести» то, что его сильно задело, если его переживания блокируются, потому что окружение их не поддерживает, – тогда вся энергии этих переживаний уходит куда-то еще. Например, в телесные болезни. Или в другие эмоции: сильный постоянный страх, например, может трансформироваться в повышенную агрессивность. Или в какие-то поведенческие симптомы. К примеру: начал писаться, стал хуже спать, хуже учиться, вообще изменилось поведение – это все может быть симптомом каких-то задавленных переживаний.
В общем, очень важно, чтобы ребенку было куда пойти со всеми тяготами жизни. Да, могут украсть рюкзак, могут обидеть, ударить, могут изнасиловать – да все, что угодно! Мы не можем оградить детей от этого. Мы можем рассказать им про какие-то правила безопасности, про то, что нельзя идти с незнакомыми людьми, или объяснить, что делать в каких-то ситуациях. Но мы не можем гарантировать, что этого в их жизни не будет. Зато в наших силах помочь ребенку пережить потом произошедшее. Помочь пережить беспомощность, бессилие, страх, злость на несправедливость мира и наконец вернуться к ощущению, что «я справился с этим».
Дети по природе своей тянутся к родителям за опорой. Если родители сами не выбивают ее регулярно из-под ног ребенка своими «воспитательными приемами», если они способны устанавливать границы и брать родительскую власть – дети будут опираться на них. Если родители не будут говорить на чувства ребенка «да что тут переживать» или умирать сами от ужаса и тревоги, сталкиваясь с проблемами ребенка – дети придут поделиться тем, что им важно.
И если у ребенка есть родительская опора – он много что может пережить. И остаться при этом живым, чувствующим, уязвимым и устойчивым одновременно.
Давай более конкретную ситуацию обсудим – как помочь ребенку пережить смерть близкого человека. У меня очень яркое воспоминание про то, как я переживала смерть моей бабушки. Мы жили в соседних квартирах, Эрик рос на ее глазах, хотя бабушка была уже очень пожилая, Эрик был ее последней радостью.
