– Или ученая! – выпалила я, даже не успев подумать. На миг все примолкли, а потом раздались аплодисменты.
– Точно, это будет женщина! – воскликнули мы.
В те минуты нам было так хорошо, мы чувствовали прилив сил, и всем хотелось обнять друг друга.
Помню, на меня тогда нахлынули воспоминания о маме. Она всегда оставалась со мной, внутри и снаружи, как аромат духов. Или как моя собственная кожа, или – как пар от дыхания, клубившийся в студеном воздухе. Мама гордилась бы мной. Именно такое обещание я и дала себе.
Мне нравилось учиться, и я с радостью ходила на занятия, несмотря на жестокость и горе, которые прорывались изо всех щелей. Жизнь была загнана в тесные рамки чуждых нам законов и обычаев, людей вынуждали подчиняться приказам – но эти тяготы исчезали, стоило лишь собраться в наших случайных, подпольных аудиториях. И все же я чувствовала себя уязвимой и беззащитной. Мне хотелось найти цель в жизни и обрести в этой цели прибежище.
Одним из самых важных событий для меня стала встреча с Ядвигой Давыдовой, которая уберегла стольких польских девушек от незавидной участи, дав им возможность изучать искусство, точные науки, историю и литературу, и умела ловко обходить ловушки русских инспекторов.
– Почитай Элизу Ожешко[3], – сказала она мне однажды после занятий. Я знала эту писательницу – в библиотеке моей матери было несколько ее книг.
Вечером, вернувшись домой, я достала из шкафа роман «Марта». Меня привлекло название – просто женское имя, без фамилии и титулов.
Я окунулась в чтение, забыв обо всем вокруг, и только на рассвете оторвалась от книги. И уронила голову на руки – потому лишь, что рассказ окончен, по крайней мере на бумаге. Тогда я и представить не могла, что во мне так надолго запечатлеется образ этой молодой женщины, которая овдовела слишком рано, чтобы в одиночку нести бремя жизни. Оказавшись без денег, она отчаянно боролась, чтобы свести концы с концами и прокормить дочку. Марта искала работу по всей Варшаве и неизбежно сталкивалась с тем, что работа доставалась лишь мужчинам, ведь на самом деле только им, кормильцам своих семей, необходимо работать, – и в любом большом европейском городе той эпохи это стало привычным, безжалостным сценарием жизни.
Марта горела желанием изменить такое положение вещей, и во мне тоже стало разгораться это пламя.
Потом мне попалось на глаза длинное предисловие Элизы Ожешко, и открылась правда о том, что происходит в наши дни. Запреты и ограничения в сфере образования стали главной угрозой для благополучия женщин и детей. Ожешко писала так ясно и с такой прямотой, что ее слова продолжали звучать во мне, даже когда я встала и пошла прилечь на кровать, – казалось, будто те строки написала я сама.
Заря уже занималась, просачиваясь сквозь щели в ставнях, а я, лежа в кровати, все шептала: «Мария, я – Мария».
Это случилось во время одного из наших занятий. Шел урок физики – мы собрались в подвале особняка в центре Варшавы. Внезапно послышался шум. Мы потушили свет и спрятались под скамьями и за стульями, которые превращали подвальные помещения в аудитории тайного университета.
– Это солдаты, – сказала моя сестра, подойдя к приоткрытому окну и осторожно выглянув на улицу. Видны были только тяжелые сапоги. Броня попыталась сосчитать их, но отряд оказался слишком большой. А значит, сопротивляться бесполезно. Сестра вжалась в стену и, насколько я могла заметить, затаила дыхание.
Мы просидели в подвале несколько часов, потом на город опустился сумрак, и солдаты закончили обход. Когда на улице стихли шаги, мы увидели, что надвигается гроза, а значит, по дорогам скоро разольются потоки воды.
Мы вымокли до нитки, пока добрались домой.
– Куда вы запропастились? – спросил отец, выбежав нам навстречу. Он был бледен и весь словно натянутая струна: он прождал нас несколько часов, оцепенев от страха.
– Есть хочется, – тихо сказала я, стягивая с себя мокрую одежду.
– Там были русские солдаты. Мы не могли выйти… – объяснила сестра.
Отец схватился за голову: «Русские!»
– Но ведь ничего страшного не случилось, – попыталась я успокоить его.
– А могло бы…
– У нас все продумано. Завтра занятия в другом месте…
– У вас все продумано, чтобы защищаться от вооруженных солдат? Да если вас схватят, то отправят на каторгу и… – Отец осекся, словно вот-вот задохнется, и сел на стул.
– Мы будем осторожны, обещаю, папа, – уверила я его. – Когда мы там, совсем не важно, что происходит снаружи, на улице, ведь мы всем своим существом чувствуем, что живы. Понимаешь, да?
Он погладил меня по щеке:
– До чего же ты похожа на мать, Мария.
Я обхватила его ладони и прижала к себе.
Броня тем временем принесла хлеб и сыр, мы перекусили и сели греться у печки. Весь вечер мы повторяли то, что нам рассказывали на занятии. Забавно было обсуждать термодинамику у очага.
