Мы влетели во дворец, почти сбивая с ног слуг, разносили подносы с вином и хлебом. Всё вокруг жило своей размеренной жизнью, как будто смерть не подбиралась к порогу. Я заметила Пенелопу, её профиль в тени колонн, тонкие пальцы, касающиеся вышивки на ткани. Спокойствие, словно её сердце не предчувствовало беды.
Но хуже всего было то, что они знали.
Женихи.
Они уже смеялись.
– Ты пришёл как раз вовремя, Телемах! – заговорил один из них, высокий, с кожей цвета бронзы, с глубоко посаженными глазами, в которых блестело что-то хищное. – Мы тут как раз решили, что пришло время твоей матушке сделать выбор.
Он шагнул вперёд, и я поняла, что именно он был тем, о ком шептались в коридорах. Тот, кто не был отсюда. Чужеземец. Пришедший с морем.
– Ты смеешь… – Телемах кинулся вперёд, но я схватила его за запястье, удержала, чувствуя, как пульс бешено бьётся под моей ладонью.
– Нет, – прошептала я, зная, что он должен выждать хотя бы мгновение.
Жених медленно усмехнулся. Он вытянул руку, и на его ладони блеснул золотой диск, древний, тяжёлый, украшенный спиралью.
– Я не прошу её о согласии, – сказал он, и голос его был ровным, как гладь пред бурей. – У меня есть средства заставить её.
По залу прокатилась волна напряжённого шёпота. Пенелопа подняла голову, её взгляд стал ледяным, но я видела, как её пальцы сжались на ткани.
– Никто не заставит меня, – сказала она.
Жених склонил голову, но его улыбка не исчезла.
– Посмотрим.
В этот момент из тени выступила Климена. В руках она несла что-то массивное, покрытое тканью. Ткань упала, и я ахнула – перед нами был ткацкий станок Пенелопы, а на нём – недотканный саван. Женихи зашептались, кто-то негромко засмеялся.
– Ты плела его днём и распускала ночью, Пенелопа, – громко объявила Климена. – Это была твоя уловка, чтобы избежать выбора.
Пенелопа осталась невозмутимой, её лицо было бесстрастной маской.
– Голые слова, Климена, – ровно сказала она. – У тебя нет доказательств.
– А если так? – Голос, более глухой и тяжеый, раздался у входа, заставив шёпот смолкнуть. В проёме двери возник Закрум, один из женихов, высокий, с суровым взглядом, сжимая в руках небольшую каменную табличку. Он поднял её высоко, так чтобы свет факелов высветил древние письмена. В зале воцарилась напряжённая тишина.
Я замерла, и холод пробежал по спине. Я знала этот артефакт. Мы с Лазаридисом нашли его в своём времени, когда пыль веков покрывала его поверхность, когда никто уже не помнил, как и кем он был создан. То, что мы приняли за перекрытие… И вот он, здесь, в руках Закрума, и прошлое становилось пугающе реальным.
Закрум громко зачитал:
– "По этому договору, скреплённому богами, перечисленные здесь мужи обязаны соблюсти его условия…" – голос Закрума, низкий и твёрдый, отдавался в каменных стенах, словно проклятье. Он провёл пальцем по высеченным знакам, и древние буквы словно ожили в свете факелов. – "В случае если Одиссей не вернётся спустя долгие годы, власть над Итакой переходит к новому правителю, а его супруга обязана вступить в новый брак. Среди мужей, подлписавших сей договор, царь Итаки, сын Лаэрта, Одиссей".
В зале воцарилась напряжённая тишина. Пламя факелов вздрогнуло, словно под порывом невидимого ветра. Я услышала чей-то резкий вдох, кто-то нервно сглотнул. Пенелопа не шелохнулась, но я видела, как её пальцы сжались на ткани. Время, словно хищник, нависло над нами, готовое сомкнуть зубы.
Мир застыл. В этот момент я поняла: прошлое и будущее схлопнулись в одну точку. И нас всех ждал страшный выбор.
Тишина, наступившая после слов Закрума, была тяжелее стали. Я чувствовала, как воздух сгустился, как будто само время стало вязким, липким. Сердце билось глухо и резко, и каждое его сокращение отдавалось в висках. В ушах шумело – то ли море, то ли кровь.
Я смотрела на табличку, на высеченные в камне слова, и все внутри протестовало. Это невозможно. Это должно быть шуткой, дурной игрой судьбы. Я помнила рассказы дяди, его страсть, его бесконечную любовь к "Одиссее". Он видел в ней не просто миф – судьбу, смысл, вечное возвращение. Но что, если всё было ложью? Что, если Одиссей не собирался возвращаться? Что, если он сам оставил Итаку на милость тем, кто теперь требовал своё?
Меня охватила паника. Я вспомнила долгие вечера за книгами, когда дядя рисовал в моём воображении образ Одиссея – героя, обманщика, путника. Но в этом зале его имя звучало иначе – как имя предателя, человека, чья подпись могла уничтожить все надежды. И если легенды лгут, если истории переписаны… что ещё могло быть ложью? Я хотела зажмуриться, зажать уши, чтобы не слышать и не видеть, но реальность неумолимо врывалась в мой разум.
– Это подделка! – вырвалось у меня, прежде чем я осознала, что говорю.
Закрум медленно повернул ко мне голову. В его взгляде не было гнева, только странное спокойствие человека, знающего больше, чем должен. Женихи зашептались, кто-то коротко рассмеялся.
– Ты сомневаешься в слове Одиссея? – тихо спросил он, и от этой тишины мне стало страшно.