Джейн всё время молчит, словно затаив дыхание. Я ни о чём не спрашиваю, мы и так уже достаточно поговорили. Это чертовски успокаивает. Она накручивает локон на пальцы и старательно прикрывает щёку. Мне хочется спросить её, думала ли она когда-нибудь о пластической операции, но этим могу перегнуть палку.
Накрываю на центральном островке кухни. Тарелки и столовые приборы слишком блестящие, и кажется, Джейн почти боится прикоснуться к ним. Но я не думаю, что тарелки и столовые приборы — главная проблема. Дело во мне. У меня такое впечатление, что если подойду ближе, то почувствую, как бьётся её сердце. На мгновение представляю, как одна из моих рук проскальзывает под её рубашку в поисках сердцебиения и касается её груди.
Ладно, лучше избегать подобных фантазий.
— Вы когда-нибудь думали о пластической хирургии? — спрашиваю я. Лучше некорректный, чем возбуждённый.
— Да, — бормочет она, странно не задетая моей назойливостью. — Но не думаю, что когда-нибудь прибегну к операции. Даже если бы у меня было много денег, я имею в виду.
— Признайтесь: вы думаете, что заслуживаете такой метки Каина?
— Заслуживаю.
— Нет никаких сомнений, ваша мать нанесла вам более серьёзный ущерб, чем тот, что виден. Мы должны что-то с этим сделать. Тем временем мои знаменитые спагетти карбонара готовы.
Она смотрит на меня так, словно я предложил ей огранённый алмаз.
— Спасибо, адвокат. Вы… вы хороший.
— Я не хороший, я практичный. Вы не умеете есть спагетти? — спрашиваю я. — Их не нужно резать. Вы должны делать это вот так.
Если бы мне сказали, что я проведу один из вечеров на кухне у себя дома, обучая напуганную девчонку, которая не попадёт в мою постель и к тому же является моей клиенткой, как свернуть спагетти идеальным итальянским способом, пока дождь бьёт по стеклу в абсурдно романтичной манере, я бы не поверил.
Но я вынужден в это поверить, и самое невероятное, что присутствие Джейн не раздражает меня. Возможно, она говорит мало, слушает так, словно излагаю жемчужины мудрости, но я не чувствую вторжения, как это бывает, когда кто-то входит в моё личное пространство.
В конце концов, она даже хочет помыть посуду.
— Я не заставляю гостей мыть посуду, — объясняю я, не сообщая ей, что у меня никогда не бывает гостей и эта практика появилась только сегодня. — Завтра это сделает уборщица.
— Я уборщица.
— Не здесь и не сегодня. И кстати говоря, вы должны избегать ходить на работу по ночам. Джеймс может подстроить вам ещё одну ловушку.
— Вы меня увольняете?
— У меня нет полномочий. Но я могу поговорить с отделом кадров и получить для вас отпуск.
— Нет. Мне нужно работать. Не только потому, что мне нужны деньги, но и потому, что иначе дома я схожу с ума. Физическая нагрузка помогает мне меньше думать.
— Вам придётся на время изменить свои привычки. Это для вашей безопасности, и, к сожалению, я не могу обещать, что буду принимать вас каждый вечер у себя дома.
— Я это прекрасно знаю! — решительно заявляет она. — И вообще, я сейчас уйду.
Мне хотелось бы приветливо улыбнуться ей, но я и так позволил себе слишком много исключений.
— Вы знаете, у вас волосы ещё мокрые, — Я просто комментирую.
— Д-да.
— Будет лучше, если вы хорошо их высушите перед выходом на улицу. Тем временем я попрошу швейцара вызвать вам такси и предоставить зонтик.
Она кивает и уходит, слегка прихрамывая. Джейн не идёт в ванную, а садится на край дивана. Я наблюдаю за ней некоторое время, и снова её профиль кажется мне похожим на кукольный.
Я отворачиваюсь и звоню консьержу по внутреннему номеру. Когда вешаю трубку, раздаётся звонок по мобильному телефону. Я отвечаю не глядя и вздрагиваю, узнав голос Лилиан. На мгновение, всего лишь мгновение, мне снова восемнадцать лет и куча жалких мечтаний.
— Ты мне не звонил, — бормочет она. — Прошла неделя, а ты мне не позвонил.
— Я не звонил тебе четырнадцать лет, — Отхожу вглубь квартиры, стараясь выглядеть бесстрастным и почти раздражённым, словно я занят чем-то более сочным, чем светская беседа. — Я не могу разговаривать с тобой по телефону. У меня гость.
— Это один из способов обозначить женщину.
— Речь может идти и о надувной кукле, но тебя это всё равно не касается.
— Я не виню тебя, Арон. Хочу сказать, ты злишься на меня, я понимаю. Я не очень хорошо вела себя в прошлом.
— Не переоценивай себя, Лилиан. Если предположить, что после всех этих лет я ещё держу злобу, это значит, что я мудак, — лгу я, прекрасно зная, что я и есть мудак, учитывая, что злость никуда не делась, твёрдая, как гора. — Ты и сейчас ведёшь себя не лучшим образом. Я же сказал тебе, что я занят. Одной женщины мне на сегодня достаточно. И тебе должно быть достаточно мужа.
— Эмери уехал в Калифорнию по делам. Он вернётся через несколько дней.
— А тебе нужно трахнуться. Но не со мной.
Несколько секунд она молчит. На месте Лилиан за этот вульгарный комментарий я бы послал куда подальше. Но она этого не делает. Она словно размышляет, восстанавливая дыхание, а затем говорит:
— Мы собираемся расстаться. Мы с Эмери расходимся.
Я горько смеюсь.
