Я замолкаю, неподвижно уставившись на ковёр в центре комнаты. Арон тоже не издаёт ни звука, но я улавливаю его слегка затруднённое дыхание, характерное для человека, кипящего вопросами и эмоциями, но он сдерживается. Возможно, Арон боится, что любой комментарий остановит меня и лишит мужества. Он не знает, что я больше не боюсь. И не может догадаться, — я только что обнаружила, что мне нужна эта отдушина. Словно благодаря этому откровению, через маленькие щели начинает испаряться смертоносный газ, заполнивший все комнаты моей жизни. Поэтому я продолжаю, не глядя на Арона, глядя только внутрь себя.
— Потом… Потом Кара переехала. Случилось кое-что плохое… что заставило её уехать. Рудольф пропал на несколько дней, и однажды утром она нашла его мёртвым. Кто-то ударил бедолагу несколько раз по голове, с нечеловеческой жестокостью. Я… я всегда подозревала, что это была моя мать. Мне было двенадцать, и я начинала понимать, что она… была не просто бескомпромиссной женщиной. Она не была… здорова. Она не была нормальной. Но кому я могла об этом рассказать? Её окружение не поверило бы мне. Все считали маму безупречной и самоотверженной, женщиной, которой можно восхищаться, и я не знала никого другого. После того как застукала меня за танцами, мама ещё больше замкнулась в себе, контролируя меня маниакально. Мне запрещалось пользоваться домашним телефоном, нельзя было иметь мобильный телефон, смотреть телевизор или разговаривать с людьми. Я любила рисовать, получались скорее каракули, но они меня расслабляли. Мама нашла один из моих альбомов и сожгла его. Я… сходила с ума. Сильно похудела, очень мало и плохо спала и… Я хотела убежать. Да, я хотела сбежать. Но это был всего лишь сон. Однажды, когда только начался дождь, я собирала высушенные после стирки вещи, чтобы они не намокли, и увидела в саду Кару. Она сделала знак молчать, а когда подошла ко мне, сказала на ухо, что отправила копию того видео в Джульярдскую школу в Нью-Йорке. Там остались под впечатлением от моего природного таланта, и меня хотят прослушать. Мне необходимо было поехать в Нью-Йорк. В Джульярд, я! Я могла стать настоящей балериной! В тот день я поняла, что имела в виду мама, когда говорила, что счастьем вымощена дорога в ад. И правда, счастье заставило меня совершить очень глупый поступок, который бросил меня в огонь. Я пошла к матери и рассказала ей обо всём. Взволнованная, как ребёнок, показала ей письмо из Джульярдской школы. Это был мой день рождения, и я сказала ей, что только что получила прекрасный подарок. Она была на втором этаже дома. Гладила простыни. Мама сердито посмотрела на меня, сказала, что я никогда не стану шлюхой, затем ударила меня горячим утюгом по лицу и столкнула с лестницы. — Я на мгновение задерживаю дыхание, вспоминая потерю равновесия, падение и колющую боль в щеке. — Падая, я молила Бога о смерти. Но я не умерла, я оказалась на полу, моя коленная чашечка была разбита, лодыжка вывернута, а кожа горела, как в аду, в который я попала. Я не могла пошевелиться. Я увидела, как она спускается по лестнице. Мама всё ещё была в ярости и совсем не походила на человека, который хочет спросить, не ушиблась ли я, принести свои извинения и поздравить с днём рождения. Она отключила утюг и размахивала им как оружием. Тогда я тоже взяла оружие. Секатор для роз. Он лежал неподалёку. В садовой корзине. Я схватила его и воткнула ей в живот.
Впервые я решаюсь посмотреть на Арона.
Его выражение лица — чистый концентрат гнева и ужаса. Он молчит, ни о чём не спрашивает. Именно я, после нескольких минут молчания, спрашиваю его с горькой иронией:
— Что скажете, адвокат Ричмонд? Могут ли эти откровения мне навредить? Если вскроется, что я убийца матери, это может выставить меня в плохом свете перед присяжными?
Джейн могла бы просто рассказать мне факты, но она описала и свои эмоции. Вероятно, она поняла, сделав заявление — «моя мама не хотела, чтобы я стала балериной, поэтому я воткнула ножницы ей в живот» — не поможет мне понять её мотивы. Но она призналась во всём не только поэтому. Создаётся впечатление, что ей вдруг захотелось избавиться от вековых балластов.
— Что произошло дальше? — спрашиваю я, не отвечая на вопрос.
Джейн пожимает плечами. У неё такое выражение лица, которое я не могу назвать просто усталым, она на самом деле измучена, словно босиком взбиралась на покрытую льдом гору, не останавливаясь, чтобы адаптировать своё дыхание к изменению высоты.
