Ещё одно бранное слово, новый сигнал тревоги у меня, которую я стараюсь не демонстрировать. В конце концов, я ведь грёбаный автомат, верно?
— Я не буду посыльным Роберта, — заявляю я и не сомневаюсь, что из моего взгляда просачивается ненависть, которая не бывает у роботов.
— Ты будешь работать один, — уточняет отец тоном человека, который хотел бы понизить меня до мальчика на побегушках, но не может этого сделать. — Однако некоторое время будешь заниматься делами на общественных началах. И вести их будешь ты сам, не передавая своему помощнику.
— Что? — восклицаю я, потрясённый. — Я что, должен представлять нищих бесплатно?
— Что-то вроде этого, — замечает дедушка. — Юридическая помощь является обязательной по закону, и некоторое время ты будешь заниматься только этим. В частности, речь идёт об уголовном деле.
— Я не занимался уголовным правом, по крайней мере, шесть лет!
— Теперь ты снова начнёшь это делать, — говорит отец с почти торжествующим видом. — Конечно, ты всегда можешь отказаться и пойти работать в другое место. Может быть, тебя возьмут на работу в Anderson.
— Не бесись, — упрекает его дедушка. Затем он снова поворачивается ко мне. — Поверь мне, мой мальчик. Рассмотрение различных дел пойдёт тебе только на пользу. Это выявит в тебе другие качества. Вернёшься в зал суда, где отсутствовал долгие годы. И, возможно, у тебя появится эмпатия. Я никогда не чувствовал себя акулой, не в том смысле, который ты имеешь в виду. Моими первыми клиентами были обычные люди с обычными проблемами. Когда-то я и сам был таким. А у твоего отца такой порывистый характер, который является полной противоположностью холодности. Людям это нравится, Арон. Им нравится тот, кто понимает, и тот, кто горячится в нужный момент. Но им не нравится явное отсутствие души в твоих глазах. Прекрасные голубые глаза, но холодные, как айсберг. Загляни в свою душу. Не обязательно становиться идиотом, но, по крайней мере, постарайся не заставлять других чувствовать себя идиотами.
Сжимаю в пальцах сигарету, которая уже достигла фильтра. Медленными шагами пересекаю комнату, чтобы потушить её в единственной пепельнице, больше похожей на мраморную скульптуру, также никогда ранее не использовавшейся по своему назначению. Как только я подхожу, ярость, уже нарастающая во мне, несмотря на моё спокойствие, побуждает меня выплеснуть всё прямо на журнальный столик. Я энергично нажимаю окурком на дорогой антиквариат, оставляя неизгладимый чёрный след.
Затем я поворачиваюсь к ним. У отца такой вид, будто он сдерживает одну из своих лекций, наполненную дежурными фразами, высокопарными изречениями и насилием, просачивающимся из кажущейся мудрости. Взгляд дедушки более властный. Кивком он приказывает отцу заткнуться, давая понять, кто здесь главный.
— Полагаю, у вас уже есть для меня пара дерьмовых дел.
— Да, — подтверждает дедушка. — Дело, которое, несомненно, тебя заинтригует.
— Тебя заинтригует, ещё как, — повторяет мой отец. — Когда ты узнаешь о чём речь, поблагодаришь нас за то, что подумали о тебе. Если сделаешь всё правильно, то сможешь привлечь одного из Андерсонов к суду.
— Что?
— Не
— О чём речь?
— Сексуальные домогательства и попытка изнасилования.
— Клиентка уже здесь, — добавляет дедушка.
Он подходит к интеркому на столе и приказывает своему секретарю впустить ожидающего.
Мне хочется послать их к дьяволу, но я сдерживаю себя, потому что не могу смириться с мыслью, что отец считает меня неспособным справиться с таким делом. Будучи великим адвокатом по уголовным делам (которым он и является), я уверен, он уже предвкушает, как увидит меня неловко стоящим в зале суда, вынужденным опустить крылья, потому что, на самом деле, я не посещал судебные заседания уже очень давно. Более того, я хочу узнать больше о том, что сделал Джеймс Андерсон. Как бы его семья ни старалась держать это в тайне, он имеет репутацию посредственного адвоката, закоренелого развратника и серийного токсикомана. Засранцы, которые проводят каждую ночь своей жизни, напиваясь и балуясь кокаином, рано или поздно совершают серьёзные проступки.
Поэтому я молчу, когда дверь открывается. И молчу, даже когда в комнату входит призрачный клиент, и я понимаю, что это та самая незнакомка, которую мельком видел в лифте. И я молчу, даже задаваясь вопросом, не стал ли Джеймс Андерсон, помимо того, что он известный придурок, ещё и слепым или слабоумным.
Как он мог домогаться и даже пытаться изнасиловать такую девушку?
Как только вижу Арона Ричмонда, прислонившегося к колонне со скрещенными на груди руками, мне хочется убежать.
