Его взгляд, полный отвращения, подобен отравленному клинку. Мне следовало бы привыкнуть к таким взглядам: наряду с теми, которые выставляют напоказ ложную жалость, они исчерпывают то внимание, которое я получаю от людей. Я должна привыкнуть к этому, и обычно они скользят по мне как по маслу.
Именно, обычно.
Но сейчас ситуация далека от обычной. Презрительное внимание Арона Ричмонда ранит больше, чем любое подобное, испытанное мной раньше.
Я не должна была приходить, не должна была позволять Натану убедить себя попробовать этот путь. В свою защиту скажу, — я и не предполагала, что
Я хочу незамедлительно развернуться и уйти, но в итоге выйдет жалкая сцена, которая унизит меня, подчеркнув мою неуклюжесть.
На правой стороне лица у меня до сих пор виден старый шрам, который кажется мне трёхмерным монстром. Натан пытался убедить, что шрам не так ужасен и я сама искажаю его восприятие из-за своей неуверенности. Словно этого недостаточно, когда устаю, я немного прихрамываю из-за плохо вылеченной травмы связок. А когда сильно волнуюсь, возможно, потому что мышцы деревенеют, моя осанка становится неестественной, и я хромаю ещё больше.
Сейчас я сильно взволнована. А если развернусь без объяснений, да ещё хромая, то навлеку на себя насмешку одних и жалость других. Я могу вынести насмешки, но не жалость, от кого бы она ни исходила.
Гордость не позволяет мне отступить, как маленькому трусу. Я маленькая, но я не трус. И я не боюсь Арона Ричмонда.
Ну, вообще-то, я его немного страшусь. Не потому, что он такой же уродливый, как я. Уродство не является частью его жизни, как красота — частью моей. Высокий, светловолосый, элегантный. У него глаза цвета васильков. Арон, без сомнения, самый привлекательный мужчина, которого я когда-либо видела.
— Присаживайтесь, мисс, — приглашает меня Спенсер Ричмонд (глава юридической фирмы и старший юрист).
Я продвигаюсь вперёд, и мне неприятен неравномерный стук моих ботинок по тщательно отполированному паркетному полу. Ещё мне ненавистна боль в ноге. Когда погода вот-вот изменится, это чувство обостряется. Может быть, завтра будет дождь.
Внутри меня дождь идёт уже сейчас.
Спенсер Ричмонд поднимается со своего кресла и приглашает меня сесть на его место. Я качаю головой и сажусь на стул ближе к двери. Ужасно неудобно, но я не собираюсь пересекать всю комнату, чтобы добраться до противоположной стороны этого циклопического стола. Как не намерена мириться с жалким обращением, приготовленным для инвалида. Я инвалид, но здесь по другой причине, и не выношу, когда мне указывают на мою немощь.
Возможно, я просто не могу вынести того, что Арон Ричмонд так навязчиво намекает о том, что я состою из древних ран. Думаю, всему виной его присутствие. Если бы был только старик, я бы прозаически приняла его доброту. Если бы Арон не смотрел на меня, я бы воспользовалась этим просторным креслом. Моё тело заставит меня заплатить с процентами за этот грех гордыни, но я не сдвинусь с места.
Мои ноги не касаются пола (если вообще можно сказать, что я сижу), поэтому я остаюсь на краю, нелепо застыв; ладони потеют, я непрерывно глотаю воздух, а сердце колотится.
— Вы хотите, чтобы присутствовала адвокат Люсинда Рейес? — переспрашивает пожилой адвокат. — Учитывая темы, которые будут затронуты, присутствие женщины может…
— Благодарю вас за чуткость, — перебиваю я с готовностью человека, желающего как можно скорее положить конец этой пытке, — но мне не нужна женская солидарность, и я хочу сразу перейти к делу. Кроме того, если я обратилась к вам, то только потому, что хочу добиться справедливости, и знаю, что справедливость в некоторых случаях проходит через боль. Мне знакома боль, и я ничего не боюсь. Так что давайте продолжим. Спрашивайте что хотите.
У Корнелла Ричмонда взгляд менее учтивый, чем у его отца, но уж точно менее тревожный, чем у его сына, который продолжает смотреть на меня с наглой бестактностью.
— Вашим делом будет заниматься адвокат Арон Ричмонд, — объявляет он. — У вас есть какие-либо возражения?
Я рискую широко раскрыть рот и выглядеть как умирающая рыба. Хотела бы ответить ему «да», сказать, что я многое имею против этого и против самой идеи иметь с ним что-либо общее. Но если я это сделаю, мне придётся объяснить причину моего упрямства.
Поэтому я сжимаю губы и качаю головой с кажущимся спокойствием. Сердце продолжает бить в барабан, но маска на моём лице остаётся бесстрастной.
— Хорошо, тогда мы оставим вас одних, — продолжает более пожилой. — Арон, можешь остаться здесь, нет необходимости идти в твой кабинет.
