Как только переступаю порог, меня снова захлёстывает атмосфера французского замка, едва смягчённая несколькими современными уступками. Массивный стол из красного дерева, достаточно просторный, чтобы разместить три дюжины средневековых рыцарей, окружён стульями в стиле Людовика XV без подлокотников. Перед каждым сиденьем стоит ультрасовременный ноутбук, а в центре стола возвышается огромный канделябр с дюжиной перекрещивающихся элементов, что делает его похожим на перевёрнутого осьминога. Пол из чёрного дерева контрастирует с бесчисленным количеством портретов эпохи Возрождения, висящих на стенах. Короче говоря, это пространство, созданное дедом и одобренное отцом, который открыто игнорирует неудобство стульев, враждебные взгляды нарисованных персон и трудность смотреть на собеседника с одной стороны стола на другую из-за циклопического подсвечника, не испачканного ни единой каплей воска.
Они расположились по разные стороны стола, на единственных больших и удобных креслах, предназначенных исключительно для них. На мгновение я снова кажусь себе бунтующим подростком, который делал всё, даже откровенную чушь, лишь бы досадить.
— Ты опоздал, — указывает отец.
Нельзя отрицать, несмотря на свои почти шестьдесят лет, он красивый мужчина. Высокий, стройный, блондин, граничащий с белым, очень элегантный. Я через тридцать лет, если бы не настаивал на том, чтобы носить слишком длинные волосы, без огромной татуировки. Дедушка немного располнел, но по-прежнему наделён обаянием, весьма необычным для такого пожилого человека. Белоснежные волосы придают ему величественный и внешне безобидный вид.
— Нам нужно поговорить с тобой, парень, — говорит дедушка. — Присядь, пожалуйста.
В ответ я прислоняюсь к стене, между портретами двух неизвестных парней. Я остаюсь стоять и убираю волосы с лица. Локон, который обычно скрывает татуировку, сдвигается назад, и следы моего прошлого проявляются со всей своей грубой импульсивностью.
Я ничего не говорю, не поощряю их начать свою тираду, потому как, без сомнения, именно так и произойдёт.
Молча жду, пока они готовятся выдать мне кто знает какую речь. По правде говоря, я тоже готовлюсь. Достаю серебряную зажигалку, которая лежит у меня во внутреннем кармане пиджака, сигареты и прикуриваю одну.
— Арон! — в ярости восклицает отец.
— Пусть делает, — уступает дед.
Он знает меня лучше, чем отец. Дед знает, что подростковая часть меня, которая иногда проявляется вновь, как не совсем впавший в спячку зверь, нуждается в уверенности нарушения запрета. Он понимает — если дать мне разрешение, можно гораздо легче заставить меня остановиться. Но на этот раз я не поддаюсь, мне и правда нужно покурить, потому что нервничаю, догадываясь, — настоящая причина беседы в чём-то другом. Они собираются отдать должность старшего партнёра Роберту, обосновывая свой выбор оскорбительным для меня образом. Поэтому запрещено или нет, я не перестану курить свои Dunhill Blue.
— Полагаю, ты уже догадался, что мы собираемся тебе сказать, — замечает дедушка.
— Чтобы это понять, не нужно обладать особой квалификацией, — язвительно комментирую я между двумя глубокими затяжками. — Вывеска на фирме скоро изменится. И вместо третьего Ричмонда вы добавите Роберта.
— Это был трудный выбор, — продолжает дедушка.
— Да, я представляю, как вам было тяжело, — снова огрызаюсь я.
— Во всём виноват ты, — возмущённо уточняет мой отец. — Думаешь, мы не предпочли бы иметь тебя в качестве партнёра? Но твоё отношение неправильное. Если ты не изменишь курс, то никогда не станешь партнёром и рискуешь всё спустить псу под хвост.
— Каким образом я могу «всё спустить псу под хвост»? — взрываюсь я, зажав между пальцами горящую сигарету, с ещё более пылающим взглядом. — Вкалывая по шестнадцать часов в день, шесть дней в неделю? Зарабатывая больше всех, включая вашего грёбаного француза? Разруливая проблемы, созданные другими? Как-блять-я-всё-спущу-псу-под-хвост?
