Если так подумать, то во всех её фильмах так или иначе снимались женщины преклонного возраста. Я ещё тогда поняла, что, когда мы брали интервью у бабушек, Инсон особенно блистала. В моменты, когда они молчали и не реагировали на съёмку, она смотрела на них искренним и жизнерадостным взглядом, придавая им сил.
Снимая документалку в лесах Вьетнама в одной деревушке, мы как-то брали интервью у одной бабушки, она жила одна. Местный гид перевёл ей вопрос Инсон, и она отвечала на камеру, но я в этот момент думала только о том, как на неё смотрит Инсон.
– Она спрашивает у вас, не хотите ли вы рассказать о событиях той ночи.
Над субтитрами с ломаным переводом бабушка с зачёсанными за уши короткими седыми волосами смотрит не в камеру, а за неё. У неё было маленькое и худое лицо, а взгляд – неординарно проницательным.
– Она приехала из Кореи, чтобы спросить это у вас.
Тогда она разомкнула губы. Ни разу не переводя взгляд на переводчика, она с поразительной сосредоточенностью будто смотрела только в камеру.
– Хорошо, я расскажу.
Блеск её взгляда проникал сквозь линзу камеры – к Инсон – ослепляя по пути мои глаза. Мне показалось, что она давно желала дать ответ на этот вопрос – всего пару слов согласия, в которых крылась вся её жизнь.
На шапке бабушки всё больше скапливался снег, а перекрёсток, на который устремился её взгляд, был всё так же беззвучен – признаки жизни подавал лишь не прекращающийся снегопад.
Я набралась смелости и сказала ей:
– Тётушка.
Инсон как-то мне говорила, что здесь к людям обращаются иначе.
«
– А вы долго уже стоите?
Она окинула меня своим пустым взглядом.
– Автобусы ведь ещё ходят, да?
Она медленно подняла одну из своих рук, которые она, ровно сложа, держала на трости, и показала на уши – её глаза загорелись. Бабушка покачала своей трясущейся головой – и на её лице нарисовалась улыбка. Тонкие губы, которые, казалось, никогда не раскроются, наконец отпали друг от друга.
– Давненько у нас столько снежка не наваливало…
Как бы ясно давая мне понять, что больше она ничего не скажет, своей трясущейся головой она покачала в мою сторону и устремила свой взгляд туда, в сторону, откуда должен приехать автобус.
Она была так похожа на мать Инсон, что мне стало не по себе.
– Хорошо вам провести время, – говорила мне мать Инсон с той же аккуратной интонацией, что и эта бабушка, с единственной разницей – у бабушки был ярко выраженный акцент, а мать Инсон использовала сеульский корейский. Таких людей уникально переполняет скорбное умиротворение, словно они прошли через множество страданий – и вне зависимости от радости или доброты других они всегда готовы к нежданному несчастью грядущего момента.
Интересно, что обо мне тогда подумала мать Инсон? В тот день Инсон сказала, что её мать часто забывает о ней и принимает не за дочь, а за сестру, и всячески ребячится. Наверное, она посчитала меня подругой или просто знакомой Инсон. Но тогда бы она удивилась моему сеульскому говору. Она улыбнулась мне – и её морщинистые веки схлопнулись, глаза потухли. Она протянула мне свои руки, а я – свои в ответ. Мы столкнулись взглядами с переплетёнными руками. Она тщательно всматривалась в меня, её глаза – полны любопытства и сомнения – пытались понять, кто я такая. Наконец она отпустила руки и слегка улыбнулась, на что я в ответ ей поклонилась и вышла из комнаты. Инсон стояла за плитой.
– Что варишь?
– Рисовую кашу с соей, – ответила она, не оборачиваясь. – Одну половину риса я очистила, а вторую – оставила с шелухой.
Она начала перемешивать кашу в огромной кастрюле длинной деревянной лопаткой. Я подошла к ней поближе, и тогда она обернулась.
– Ей нужно больше белков, но из-за проблем с пищеварением, кроме каши, ничего есть не может.
– Это соритхэ?
– Нет, это чвинуни[28].
– А это ей на сколько порций?
– Я обычно по чуть-чуть варю, но сегодня ты в гостях, так что я сделала побольше.
– Спасибо, – ответила я. – Как раз сегодня не очень хорошо себя чувствую.
На самом деле у меня с дороги болел живот. А с болью в животе у меня обычно начинается мигрень.
– Ох, – сказала Инсон, немного сморщив лоб. – Трудно было добираться, да?
– Нет, совсем нет, – покачала я головой.
«Я давно хотела приехать», – хотела сказать я, но почему-то мне стало неловко, и я промолчала. Пока Инсон упорно перемешивала кашу лопаткой, я просто наблюдала, как черноватая[29] кашица постепенно густеет.
– Какой аромат.
– А на вкус ещё лучше, – уверенно улыбнулась Инсон и выключила плиту.
