– Сюда будешь накладывать? – спросила я, указав на тарелки на полке, на что она кивнула. Я поставила одну из тарелок на деревянный поднос, протянула Инсон, и она наложила туда каши. Со стороны мы были похожи на сестёр – вместе трудимся бок о бок на кухне.
– Ей не много будет?
– Знаешь, говорят, люди с хорошим аппетитом живут долго – это про мою маму.
Инсон двумя руками взяла поднос и отправилась в комнату матери. Я спешно обогнала её, чтобы открыть ей дверь. Инсон вошла и локтем прикрыла за собой дверь, оставив меня одну. Я протёрла тряпкой грязный от масла стол из кипариса и положила две ложки друг напротив друга. Потом наложила кашу в тарелки мне и Инсон и поставила на стол. Пододвинув стул, я села и всмотрелась в поднимающийся от каши пар.
И ровно, когда пар иссяк, вошла Инсон с пустой тарелкой на подносе. Столкнувшись со мной взглядом, она засмеялась.
– Чего смеёшься?
– Да так, кое-что вспомнила.
– Что?
– Помнишь, я тебе рассказывала, как я сбежала из дома в десятом классе? – ответила Инсон, положив поднос с тарелкой в раковину и присев напротив меня.
– Да.
– И я говорила, что, когда я вернулась домой, мама по ночам держала меня за руку и рассказывала всякое… – сказала Инсон, словно не договаривая – будто хотела спросить: «Помнишь?» – но в итоге просто смотрела на меня.
Конечно же я помнила об этом. Только вот образ её матери, сформировавшийся при прослушивании её рассказа тогда, как оказалось, не имеет ничего общего с маленькой бабушкой, с которой я только познакомилась. Я всё ещё ощущала тепло её рук на своих ладонях – наверное, потому, что она достала их из-под одеяла. Но несмотря на то, что все четыре руки сцепились друг с другом, она не доверяла мне полностью. Пока я всматривалась в пар, исходящий от тарелки с кашей, я думала о том, как я могу завоевать её доверие. Как мне нужно вести себя и говорить, чтобы она воспринимала меня как безобидную подругу её старшей сестры, приехавшую с материка[30]?
– Есть кое-что, о чём я тебе тогда не рассказала, – сказала Инсон, по-прежнему улыбаясь. – Мама говорила, что, когда я лежала в больнице, а моих родственников ещё не нашли, она видела меня тут, в этом доме.
– Как это? – слёту спросила я в недоумении.
– С ней из больницы связались только тогда, когда ко мне вернулось сознание и я назвала своё имя. Но она говорит, что я приходила сюда ещё за день до этого.
Немного помолчав, я спросила:
– То есть во сне?
Щёки Инсон надулись, словно она вот-вот взорвётся от смеха:
– Она говорила, что примерно в полночь она вышла в коридор, включила свет, а я, как ни в чём не бывало, сидела за столом на кухне.
– У неё ведь крайне реалистичные сны, да? – несколько в ошеломлении сразу же спросила я.
– К тому времени меня уже не было дней десять, так что, может, ей просто померещилось.
– Так, а что в итоге произошло?
– Кашей поделилась.
– Кто с кем?
– Мама со мной.
– И призрак сидел и ел кашу?
Мы вместе засмеялись.
– Мама тоже подумала, что это призрак. Пока она готовила кашу, она хотела дать мне только одну ложку – если не съем, значит, призрак, ведь мёртвые горячее не едят. Но я просто пялилась на тарелку, прямо как ты сейчас – словно настолько проголодалась и устала, что нет сил даже ложку поднять.
– Да я не так уж и проголодалась или устала… – ответила я ей.
Инсон взялась за ложку, и я вслед за ней тоже начала есть. Как только я ощутила тёплый и насыщенный вкус каши, я сразу же почувствовала дикий голод, который только что отрицала.
– Как вкусно, – неосознанно пробормотала я, на что Инсон, как примерная хозяйка, ответила:
– Могу потом добавки наложить, я же много наварила.
В мгновение ока опустошив тарелку наполовину, я подняла голову – Инсон смотрела на меня через стол с умиротворённым лицом, будто старшая сестра. Мне стало немного неловко, поэтому я решила отвлечься вопросом:
– И что в итоге? Ты поела каши?
– Ты о чём? – встречно поинтересовалась Инсон и, не дав мне ответить, вспомнила, о чём мы говорили, и покачала головой:
– Не-а, не поела.
Инсон отодвинула стул и встала из-за стола. Она открыла холодильник и, нагнувшись, достала контейнер с кимчи.
– Мама говорила, что я не могла оторвать глаз от каши, напоминая дико голодного ребёнка. По её словам, я выглядела крайне решительно, поэтому она начала подумывать, что это действительно призрак.
Тогда, наблюдая за накладывающей в тарелку кимчи Инсон, я заметила, что её лицо выглядело спокойнее, чем когда она жила в Сеуле. Иногда по её мимике и жестам невозможно было отличить терпение от отчаяния, грусть от принятия, решимость от угрюмости – такие люди почему-то и сами не способны чётко различать эмоции внутри себя.
– Той зимой она часто вспоминала эту историю. Какое-то время мы обсуждали это каждый раз, когда ели: «Ты ж тогда пришла сюда ко мне, каши хотела».
