Открывается передняя дверь. Из салона с включённым обогревателем выбивается влажный воздух, ударяя в ноздри. Водитель с рукой в перчатке на коробке передач спрашивает бабушку:
– Ждали долго, что ль?
Ему было около сорока, он был в очках с роговой оправой и коричневой форме.
– У нас-то два автобуса в горах застряли! Неужто вы тут с тех пор и ждёте?
Я наблюдаю со стороны за бабушкой, которая так же, как и мне, безответно показывает на уши и качает головой. Опираясь на свою трость, она медленно поднимается в автобус, и вслед за ней я – словно одержимая. Автобус был пустой.
– Вы доедете до деревни Сечхон? – спрашиваю я перед тем, как приложить карточку.
– Да, доедем, – по сравнению с бабушкой сухо ответил водитель, я ощутила чувство отчуждённости.
– А скажете, пожалуйста, когда туда приедем?
– А куда именно в Сечхон вам нужно? – встречно спрашивает водитель. – Там четыре остановки, деревня довольно большая.
Я не могла вспомнить название остановки рядом с домом Инсон. Помню только, что оно явно отражало местный говор. Пока я думала над ответом, водитель разглядывал моё лицо. Два дворника со скрипом протирали падающие на лобовое стекло снежинки.
– Мы обычно до девяти часов ходим, но сегодня закончим пораньше.
Я ничего не ответила, он пояснил:
– Это последний автобус, который сегодня поедет в Сечхон.
Наверное, он сказал это из-за того, что атмосфера была немного неловкая – всё же я говорила на сеульском диалекте. Я поблагодарила его.
– Я не помню названия остановки, но узнаю её, когда мы будем проезжать, так что скажу.
Я сама не поверила своим словам, но приложила карту к валидатору. Направилась в заднюю часть автобуса и села за бабушкой, чья сгорбленная верхняя часть тела полностью опиралась на трость. Скопившийся на её шапке снег в какой-то момент начал таять – и на ворсинках стали собираться капли воды.
То, что я сказала водителю, частично было правдой.
На ближайшей – ближайшая в том смысле, что идти где-то минут тридцать пешком – остановке к дому Инсон было старинное огромное дерево с возрастом в лет пятьсот – дерево каркас. Ещё я помню, что на ней была лавка с сигаретами и напитками. Если на улице совсем не помрачнеет и будут хотя бы сумрачные проблески света, я точно замечу то дерево.
Поэтому даже если с Инсон что-то случилось, самый верный путь для меня сейчас – ехать к ней домой. Там я смогу зарядить телефон и позвонить ей. Думаю, она бы на моём месте так же поступила.
«Мне сильно повезло», – подумала я. До Чеджудо я долетела на последнем самолёте, до деревни Инсон я еду на последнем автобусе. В памяти всплывает разговор парочки из самолёта: «Сильно повезло? С такой-то погодой?»
Может, мне и повезло, но страшно представить, в какую преисподнюю везёт меня этот автобус.
В попытках выдержать ужасную боль во рту – словно мне режут полость притуплённым ножом – я прислоняю голову к прохладному окошку автобуса. Эта боль меня всегда абстрагирует от мира – я запираюсь в страданиях, окутывающих моё тело каждую минуту. Меня вырывает из того времени, когда ещё ничего не болело; я выпадаю из мира людей, которым не больно.
Мне бы хотелось сейчас просто прилечь в тёплом местечке.
Невольно вспоминается комната, в которую меня поселила Инсон прошлой осенью. Внутри одеяла были сложены друг на друга, словно хозяин комнаты вышел только на пару минут. От одеял исходил запах смягчающего средства, будто их подготовили специально для нового гостя – меня – и я завернулась в эти приятные, тёплые, сухие ткани и глубоко уснула, проспав аж до полудня. Проснувшись, я вдруг почувствовала, что мне нужно поднять матрас. Чувство мне не соврало – под ним лежал ржавый лобзик для ногтей.
На улице быстро смеркается. Автобус въезжает в скопление облаков и светло-серую снежную завесу, видневшуюся с прибрежной дороги. Где-то по пути дома по бокам стали исчезать, их место занял бесконечный лиственный лес, окутанный снежным покровом.
Водитель постепенно замедляется и останавливает автобус. Бабушка, сидевшая спереди меня, не говорила водителю о своей остановке, но тот как-то понял, где ей нужно выходить. Наверное, тут просто все друг друга хорошо знают. Бабушка направилась к выходу, всё с так же трясущейся головой и опираясь на трость. Она дошла до него и обернулась на меня: то ли она слегка посмеялась, то ли попрощалась, то ли это было безразличие – по её выражению лица было трудно понять – посмотрев на меня через весь салон, она повернулась обратно и вышла.
