Тут я понимаю, что больше не чувствую мигрени, которая словно вырезала мои глаза тупым ножом. Видимо, от падения в теле выделились вещества для обезболивания или же просто повысилось давление. Но на смену нестерпимой боли пришёл свирепый холод – у меня так стучат зубы, будто сейчас подбородок отвалится. Под моим хлопковым капюшоном снежный мороз проскальзывает сквозь шарф. Изгибаясь со всей мочи, хватаюсь двумя руками за колени и погружаюсь в мысли.
Тропа, на которой я поскользнулась, скорее просто пересыхающая речка. Поэтому там впалая и оледеневшая поверхность, на которой скопился снег. На этом вулканическом острове особо нет рек и озёр, только изредка встречаются иссохшие протоки, формирующиеся во время ливней или снегопадов. Инсон рассказывала, что раньше эта высохшая река разделяла собой две деревни и что в одной из них было более сорока домов, которые сожгли в 1948 году, когда выселили и перебили всех жителей, поэтому её больше нет.
«Так что раньше дом у нас был не отделённый, рядом была целая деревня».
Если это и правда та высохшая речка, то я пошла в правильную сторону. Осталось только вернуться обратно к той развилке, и я с лёгкостью найду правильное направление. Проблема в том, что я не знаю, насколько далеко я упала: может, три-четыре метра, а может, все десять. Не было бы так темно, я бы могла сориентироваться. Была бы у меня хотя бы зажигалка или хоть спичка.
Не надо было выходить из того автобуса.
Обогнав меня, автобус медленно уплывал в падающий снег, оставляя за собой следы от прицепленных к шинам цепей, которые вскоре замело снегопадом, как и сам автобус – его кончик растворился в белом воздухе.
Тогда уже свечерело, но в воздухе плавал тусклый пепельный свет, отражавшийся в снежинках – так я могла ещё глазами различать вещи. В единственном магазине в деревне лампы не горели, но из-под входной двери еле просачивался свет, словно там был ночник. Я попробовала открыть дверь, однако она всё-таки оказалась заперта. Постучалась – ответа не было. Значит, хозяева живут не тут, а в отдельном доме.
Осмотрев всё под этим светом, я сориентировалась и начала идти. Я сошла с дороги и, миновав ограждения, вышла на поле. Проходя тёмные домики из винила, свернула на дорогу через хвойные деревья. Она была такой узкой, что по ней еле бы вместилась одна машина, а сейчас её завалило снегом по колено. Из-за сугробов шла я очень медленно – постоянно то проваливалась в снег, то обратно вытаскивала ноги. Кроссовки и носки насквозь промокли. Я была по колено в снегу. Никаких зданий вокруг не было, деревья, постепенно тонущие в густеющей тьме, ничего было не разобрать – так что я могла ориентироваться толькопо ширине дороги и тому, идёт ли она вверх или вниз.
Единственное, что утешало, – утихший ветер – это потому, что я была в лесу. Нескончаемая вьюга, терзавшая моё лицо так, что было трудно открыть глаза, наконец постепенно утихала – и теперь остаётся только мирный снегопад. Вечернюю тишину, мою единственную спутницу, тревожат лишь мои проваливающиеся глубоко в снег шаги. Я подумала, что хоть в одиночку и страшно, но куда сильнее я испугалась бы, появись передо мной сейчас какое-нибудь животное или человек.
Судя по высоте и форме деревьев, это были кедры. Осенью прошлого года я оставила Инсон, занимавшуюся плотничеством, дома и пошла прогуляться до остановки. Помню, что, когда я возвращалась, деревья очень громко шелестели, будто ветер скользит по ткани – значит, они были высокими. Казалось, что ветер был своеобразным обертоном этого острова – он вечно был где-то рядом, украшая его: то выл, то нежно касался листвы, то утихал – но даже тогда его присутствие чётко ощущалось. А там, где вперемешку росли лиственные и хвойные деревья, ветер с разной скоростью и ритмом облетал все ветви и листья, сотворяя неподражаемую симфонию. Глянцевые листья камелий каждый миг меняли угол, отражая солнечный свет. Обволакивающие стволы кедров стебли диоскореи тянулись до самых вершин и подрагивали, словно верёвки качелей. Скрывающиеся где-то поблизости белоглазки поочерёдно чирикали, будто обмениваясь друг с другом сигналами.
Дорога с каждой минутой всё больше погружалась в темноту, пока я думала о ветре. С каждым шагом я чувствовала его, как пробивающийся далёкий след где-то позади всей тишины, как тень, которая в любой момент может обрести форму и плотность. Снег безостановочно валил в полусумраке, а когда я наконец дошла до развилки, стало совсем темно. Я включила фонарик на телефоне, чтобы разглядеть дорогу, и тогда покрытые снегом деревья заблестели устрашающим белым светом. Посреди бессмысленного снега в темноте распластались три тропинки. Я обернулась – сзади меня стелился единственный путь, сотканный из моих глубоких следов.
Интересно, Ами ещё жив?
Инсон говорила, что если я напою его сегодня водой, он выживет.
А для птиц дни длятся столько же, сколько и у нас?
Они обычно засыпают мгновенно, когда гасят свет.
