Одним вечером прошлой осенью, когда Инсон выпустила своих попугайчиков полетать и потом загоняла их поочерёдно обратно в клетку, она перед тем, как накрыть их клетку чёрным куском ткани, ненадолго взглянула в их глаза и сказала:
– Они вот сейчас так бодро глядят и чирикают, а как только свет пропадёт, они сразу же засыпают, как будто работают от электричества. Даже если посреди ночи снять эту ткань, они тут же проснутся и начнут опять говорить и чирикать.
Мои икры и стопы, выглянувшие из-под пуховика, больше не мёрзнут. Я вытягиваю руки в перчатках и прощупываю онемевшие стопы, прижимаю колени поближе. Скрутилась, как мячик, чтобы куртка покрывала всё тело, пытаюсь съёжиться ещё сильнее, чтобы живот и грудь не продувало. Но дотянуть куртку до стоп у меня не получается.
Чем больше немеют пальцы ног, тем больше ими нужно шевелить, хотя, возможно, их уже обморозило. В одном из фильмов в сборнике, который Инсон назвала «Триптих», главная героиня – тогда ещё пятнадцатилетняя девочка – рассказывала, как она пять дней выживала одна на полях Маньчжурии, чтобы вернуться в лагерь армии за государственную независимость. Она потеряла четыре пальца на ногах от обморожения. Погода была ясная, дул ветер, и снежная пыль резвилась, словно снегопад, и в такую погоду по полю шла Инсон, прикрепив ко лбу маленькую камеру – после этой сцены начиналось интервью.
– Представить себе не могу, каково ей было в такой холод.
Бабушка страдала маразмом, поэтому интервью давала её старшая дочь, чей голос накладывался поверх завываний ветра и скрипа снега:
– Мама всегда говорила, что снег был довольно мягким. По ночам она вырывала в снежных сугробах маленькую яму и выжидала там утро. Она не давала себе уснуть, пощипывая себя время от времени, ведь иначе она умерла бы от холода.
Взгляд сидевшей рядом бабушки освещала камера, по нему было трудно определить, понимала ли она разговор. На ней был кардиган цвета слоновой кости с перламутровыми пуговицами, она сидела на инвалидной коляске и отрешённо наблюдала за солнечными лучами за окном.
– В Пхеньяне[32] она работала на ткацкой фабрике, где также трудилась пара преподавателей вечерних курсов, и когда она запоздало узнала о том, что они присоединились к армии, она решила пойти за ними. Когда она добралась до армии, преподаватели очень удивились, увидев свою молодую ученицу, и спросили, как она сумела до них добраться. Думаю, мама была страстно влюблена в одного из учителей. Чтобы попасть туда, она пробралась в отряд перевозки и тайно начала грузить амуницию и оружие. Прятала их в котомках и загружала на поезда – или клала в мешки с зерном и загружала в грузовики. Однажды они с отрядом из четырех человек ночевали в доме у реки и к ним ворвались японские военные, скорее всего, в поисках информации. Когда они услышали, как солдаты обыскивают каждую комнату, мама и другие члены отряда вместе перебежали в самую дальнюю комнату и выпрыгнули оттуда через окно. Они побежали к реке и прыгнули в неё. По ним начали стрелять, засвистели пули. Понять, ранили ли кого-то, кроме как тебя самого, было невозможно. На другой берег вылезла только мама. Она говорила, что, когда думала о том, почему выжила только она, у неё в груди словно загоралось пламя – и, скорее всего, поэтому она не умерла от холода. Тогда четыре её намокших пальца на ногах не просохли и со временем отмерли от обморожения. Она заметила это позже, однако ей это было уже равно.
Всё тело, кроме ступней, я закрыла пуховиком, а голову до щёк зарыла в капюшон, но на нос и веки падал снег, который я не могла убрать. Если я вытяну руку из своего скрючившегося тела, я снова начну мёрзнуть, поэтому снег придётся потерпеть. Беспрестанно трясущийся подбородок так обмёрз, что готов был вот-вот отвалиться. Зубами цепляюсь за рукав, покрытый снегом, пытаюсь терпеть, когда мне приходит вот эта мысль: вода никогда не исчезает – постоянно циркулирует, значит, на моё лицо сейчас падает тот же снег, который когда-то видела Инсон. Я отрываю свои руки от колен, вспоминая о тех людях, которых увидела мать Инсон на спортивном поле рядом со школой, и стряхиваю снег с век и носа. Вдруг тот снег, что лежал на мёртвых лицах тогда, сейчас на моих руках?
– Будешь лапшу? – спросила Инсон, а сидевший на её плече попугай отчётливо ответил:
– Да.
Инсон подошла к холодильнику и достала из него пачку лапши. Усевшийся на столе Ама распахнул крылья, взлетел и подсел на другое её плечо. Она взяла одну палочку, разделила её на две части и начала кормить попугайчиков. Инсон переглядывалась с ними, пока они поочерёдно хрустели лапшой.
– Хочешь попробовать?
