Я не прощаюсь полностью

Она открыла внешнюю дверь, в помещении стало светлее. Инсон открыла маленький холодильник с выключенным светом сбоку от двери – но в морозилку проникал свет с улицы – и параллельно напевала куплет неизвестной мне песни. Наверное, она снова хочет заварить те кислые пресные горные ягоды.

– Как назовём? – сказала Инсон, вытащив содержимое из контейнера деревянной ложкой и положив в чайник. – Наш проект, – улыбаясь продолжила она, пока наливала воду. – Просто я подумала, что никогда не спрашивала у тебя.

– Я не прощаюсь, – ответила я.

Инсон направилась ко мне, держа в руках чайник с двумя кружками, и повторила себе: «Я не прощаюсь».

Через открытые двери врывался ветер, и внутри вентиляционных отверстий виднелось пламя. Инсон поставила чайник на покрасневшую дотемна поверхность печи. Капли, оставшиеся на чайнике, в миг обернулись в пар и раздался звук сыплющегося песка.

Не обмениваясь даже взглядами, мы обе сидели молча. Когда послышался звук бурлящей воды, Инсон оборвала тишину.

– То есть просто кому-то не махать вслед? Или же совсем не прощаться?

Из носа чайника ещё пока не пошёл пар, значит, до полного закипания воды ещё нужно подождать.

– Не до конца попрощаться?

Из чайника повалил пар, плотно прилегавшая крышка начала дрыгаться – наполовину открываясь и после падая обратно.

– Или откладывается прощание? Бессрочно?

Нижняя часть видневшегося из-за внешней двери леса почти стемнела. Покрывшись округлыми хрупкими снежными контурами, подножия деревьев слабо мерцали в полусумраке.

«Смогу ли я пробраться через эту темноту?» – подумала я. Теперь, в отличие от прошедшей ночи, у меня есть фонарик. Хотя, с другой стороны, за это время снега навалило. И даже если я смогу добраться до автобусной остановки, до уездного города П. сейчас автобусы не ходят. Чтобы позвонить в больницу, где лежит Инсон, нужно будет стучаться в дома со светом, просить одолжить телефон. «А вдруг у неё оборвались сшитые нервные окончания? – подумала я. – Или, может, ей сделали операцию с разрезанием плеч? Может, анестезию неудачно ввели? Или ещё что другое произошло…»

Словно не желая слышать мой ответ, Инсон натянула на правую руку рабочую перчатку. Взяв за ручку громыхающий будто от злости чайник, она начала вливать воду в ровно расставленные на верстаке кружки.

– Помнишь, что тебя волновало больше всего? – спросила Инсон, протягивая мне первой кружку с водой. Это был не тутовник. От светлого чая салатового оттенка исходил травяной запах.

– Ты боялась, что на Чеджудо снег не падает, – рассмеявшись, сказала Инсон, облокотившись о верстак с кружкой в руке. Губами с этой же улыбкой она коснулась кружки. Разве духи могут пить такую горячую жидкость?

– Что это за чай? – спросила я.

– Я добавила листья северной сазаморфы.

Я тоже коснулась губами кружки. Пустив глоток по пищеводу, я поняла, как долго я ждала этого ощущения – ощущения протекающей горячей жидкости – настолько горячей, что обжигает язык. Желудок обдало теплом.

– В детстве у меня были родственники, которые к нам приезжали, и они вместо воды пили это, – сказала Инсон. – Они часто ходили срывать листочки сазаморфы в горы, в том числе и потому, что это помогает от неврастении.

Когда мои глаза столкнулись с взглядом Инсон, оторвавшей губы от кружки, я задумалась: «Интересно, она ощущает протекающую в животе жидкость?» Если она – дух, то значит, я жива, но если она жива, то значит, я пришла сюда в виде духа. То есть только одна из нас может чувствовать этот горячий чай.

В стороне леса послышался хруст веток – я резко дёрнула голову в его сторону.

– Это от того, что ветер не дует, – словно пытаясь успокоить, сказала Инсон. – Снег скапливается, и ветки не выдерживают веса.

Синевато-белый свет освещал верхушки деревьев. Без конца падающий снег, преисполненный этим тусклым светом, продолжал накрывать собой деревья.

Я выпила ещё чая – чем больше мой желудок наполнялся горячим напитком, тем расслабленнее становились мои съёжившиеся плечи и тем больше выпрямлялась спина. Держа в руке опустошённую наполовину кружку, я выпрямилась и сказала:

– Я тоже кое-что хочу спросить…

Инсон вытянула плечи вперёд – в знак того, что она готова выслушать.

– Как жизнь?

Инсон ещё больше склонила своё тело вперёд.

– В плане, здесь, в одиночестве.

Улыбнувшись, Инсон спросила в ответ:

– Здесь? А что здесь такого?

В доме, рядом с которым нет ни фонарей, ни соседей. Когда выпадает снег, дом оторван от всего мира, нет ни воды, ни электричества. В доме, где ночами напролёт дерево размахивает своими ручищами, в доме, от которого в паре минутах сожжённая, вырезанная деревня.

Этого я не сказала, а Инсон, отрицая сказанное мною до этого, добавила:

– Да и я не одна.

Её лицо заблестело утихомиренной любовью.

– У меня ведь есть Ама.