– Всё в порядке, – сказала я. – Иди сюда, кушай.
Он пешком подошёл к тарелке. Сначала склевал просо и попил воды. После каждого зёрнышка он промачивал горло, но клюкву сначала ел по два кусочка и потом запивал двумя глотками воды.
– Проголодался, да?
Не успев это сказать, я резко почувствовала дикий голод. Достав из пластикового пакетика горсть сушёных фруктов и целиком вложив её в рот, я ощутила, как во рту разливается поразительно сладкий привкус. «Было бы у меня электричество, я бы приготовила чего-нибудь тёпленького на плите», – подумала я. Рисовую кашу, например. Или обжарила бы тофу из холодильника до золотистой корочки.
Наложив себе в маленькую тарелочку немного сырого тофу и грецкого ореха, я положила её с противоположной стороны от Ама, а потом, налив себе стакан воды, уселась напротив него. Разом умяв пропитанное рассолом солоноватое тофу, я спросила у попугая:
– Как думаешь, когда снег кончится?
Склонённая к блюдцу с водой голова Ама была маленькой и круглой, похожей на каштан. Глядя на его шею, я подумала, что, если коснусь её, она может оказаться тёплой. Как ни смотри, мне не верилось, что он мёртв.
– Ама, это ведь не сон, да?
Я наблюдала за тем, как снежинок становилось всё больше в сумерках за окном, как они падали вертикалями и заполняли пространство. Укутанное снегом дерево, под которым я захоронила Ама, застыло.
– Мне это снится, да?
Я протянула руку к Ама, который закончил есть. Он, как ни в чём не бывало, шажками взобрался на мою ладонь, и как только его грубые лапки впились в мою кожу, весь холод иссяк, словно в моём сердце и глазах вновь воспылало пламя.
Я погладила его по шее. Склоняя голову, он будто просил ещё – я гладила ещё, и ещё, и ещё. Водила пальцами по его шее, пока он не перестал её изгибать.
Он взлетел, словно ему надоело, и переместился на подоконник. Продолжая смотреть на него, я притянула обратно свою ладонь, на которой он только что стоял своими шершавыми лапками, и сжала её, всё ещё чувствуя в ней его еле ощутимый вес.
– Там же холодно, Ама, – сказала я. – Продувает, наверное.
«Хотя после смерти, может, холод уже не ощущаешь», – сразу же подумала я. Но ведь он был голоден, значит, и холод тоже чувствовать должен… Тогда я вспомнила о печке в мастерской. Если разжечь в ней огонь, то там будет потеплее, чем здесь. И можно будет даже приготовить кашу в кастрюле.
– Подожди меня здесь, Ама, – сказала я, вставая из-за стола. – Я зажгу огонь и вернусь.
Он слетел с подоконника, подлетел к абажуру лампы и, усевшись там, длинно пропищал. Дёргавшиеся из стороны в сторону провода лампы создавали впечатление, что Ама катается на качелях, и я рассмеялась.
– Скоро вернусь.
От моих ночных следов во дворе и мастерской ничего не осталось, так что пришлось прокладывать путь сызнова. От погребённой под снегом лопаты виднелась одна только рукоятка, за которую я её и вытянула, хорошенько встряхнув. Через миг я останавливаюсь – самые крупные снежинки в моей жизни всегда оказывались на задней части ладони.
Когда снежинка только приземляется, холода совсем не ощущается, словно она даже не касается кожи. И только когда детали кристаллика начинают размываться, обращаясь в лёд, начинаешь чувствовать слабое давление, лёгкий вес. Лёд постепенно тает, белый цвет растворяется, и на кожном покрове остаются капли воды – словно моя кожа впитывает в себя белый цвет, оставляя лишь водные молекулы.
«Ничего подобного в мире больше нет», – думаю я. Такой утончённой структуры больше нигде нет. Такой холодной и невесомой. До самого растворения остающейся такой нежной.
Заворожённая, я набираю в ладонь горсть снега, сжимаю её и раскрываю обратно. Он такой же воздушно-лёгкий, как перья птицы. Пока ладонь розовеет, снежинки, впитывая её тепло, обращаются в самый нежный на свете лёд.
«Я никогда не забуду, – думаю я про себя. – Никогда не забуду это ощущение лёгкости».
Придя в себя и ощутив окружающий холод, я стряхиваю снег с ладони. Намокшую руку вытираю о полу пальто, а после начинаю тереть её о другую руку – но почему-то она не согревается, словно тем снежинкам моё тело отдало всё своё тепло. В груди – дрожь.
Расчистив скопившийся перед дверью мастерской, выходящей во двор, снег, я выкручиваю ручку и тяну дверь на себя. Свет со двора длинно протягивается в дотоле погружённое во тьму помещение. Стоя спиной к свету, я включаю ручной фонарик. Луч, подрагивающий вместе с моей рукой, падает на печь. Направившись к ней, я аккуратно ступаю по полу, пытаясь не наступить на следы крови. Подходя к верстаку, на который падает тень дробилки, я намертво застыла – передо мной показалось нечто черноватое, похожее на человека.
Тёмная круглая фигура начала дёргаться и вытягиваться. Это было съёжившиеся тело, что начало разгибаться – оно разогнуло колени и ступило ногами на землю. Закрытое руками лицо обернулось в мою сторону.
– Кёнха…
Скрипящий голос словно только проснувшегося человека разогнал тишину.
