Свет в её глазах ненадолго померк, но через мгновение она снова угрюмо воспрянула.
– Ами умер, пару месяцев назад. Ама четыре дня пил одну только воду, даже не притрагивался к тутовнику, который он так любит.
Инсон прервалась.
– С утра всё, конечно, было нормально, но, когда я вечером вернулась в дом, у Ами глаза странным образом немного потускнели. Я повезла его в клинику, но через день он умер.
Тянущийся от леса сумрак быстро сгущался. Чем темнее становилось, тем отчётливее багровели вентиляционные щели у печки.
– Почему он даже никак не намекнул, что ему плохо? Будто я ему была чужая… – сказала Инсон, наблюдая за красным светом в отверстиях. Словно если долго смотреть в это напоминающее два горящих глаза пламя, из него, как ржавая вода, польются грозные упрёки.
– Мы ведь даже разговаривали, ты видела, – сказала Инсон, спустившись с верстака.
– Хотя, на самом деле, мы ни о чём не говорили – они ведь птицы, а я – человек.
Она привычными движениями надела на руки рабочие перчатки и открыла раскалённую дверцу печи – исходящий от печи жар коснулся моего лица.
– Но это ещё не конец, – прорвавшись сквозь этот горячий воздух послышался её голос. – Мы с ним ещё не полностью разлучились, пока.
Не зная, как её утешить, я тихо спросила:
– Где ты его похоронила?
– Во дворе, – ответила Инсон, закрывая палящую печь.
– Где во дворе?
– Под деревом, – сказала она, уставившись в стену со стороны двора, окна туда не выходили.
– Помнишь дерево, которое ты приняла за человека?
И тут я поняла, что, возможно, своими же руками я раскопала его могилу, лопатой искрошила кости и пальцами раскидала останки.
Когда Инсон протянула мне руку, я сначала ошибочно подумала, что она хочет пожать руки – но она попросила мою пустую кружку. Поставив две кружки на верстак, она сказала:
«Пойдём».
В этот момент я поняла, что за всё это время мы ни разу не коснулись друг друга. Обычно, когда мы встречались после долгой разлуки, мы обнимались. А пока спрашивали друг у друга, как дела, вспоминали, как давно в последний раз встречались, мы держались за руки. Может, мы неосознанно держимся друг от друга подальше? Как если бы смерть была заразной?
– Будешь бобовую кашу? – спросила Инсон, обернувшись ко мне голубоватой спиной и направившись к внешней двери.
– Я знаю, ты любишь её.
Инсон, протянув руку, закрыла за собой внешнюю дверь, и стало так темно, что было трудно разобрать выражение её лица.
– А разве для каши не нужно заранее оставлять бобы замачиваться? – спросила я, пока она, стоя ко мне задом, запирала замок на двери.
– Я заморозила немного замоченных бобов. Без электричества миксером их не раздробишь, так что они будут вязковаты, но так тоже вкусно.
Я последовала за Инсон, широким шагом устремившейся к внутренней двери. Я шагала прямо за ней, и удивительным образом она ни разу не ступила ни на брёвна, ни на следы крови. Перед тем как выйти, я обернулась и посмотрела на печку. Те две вентиляционные щели по бокам от печи всё так же горели красным цветом, напоминая глаза.
Снаружи сильно стемнело, Инсон ждала меня под снегом. Снежинки медленно, словно перья птиц, падали вниз, поэтому их кристаллическую форму было видно даже в растворяющемся полусумраке.
Аккуратно отворив входную дверь, Инсон обернулась ко мне и, приложив указательный палец к губам, сказала:
– Ама, скорее всего, спит, давай будем потише.
Снаружи я наблюдала за тем, как Инсон, разглядывая всё в окутавшем нас сумраке, открыла шкафчик для обуви и нащупала полки.
– А где фонарик? – пробормотала Инсон, тяжело вздохнув, напоминая расстроенного ребёнка. – А, точно! Есть же свечи.
Инсон повернулась в мою сторону, чтобы зажечь свет. Откуда-то она достала маленький, словно подарочный, спичечный коробок и вынула спичку. После короткого отзвука чиркнувшей по картону серной головки вспыхнул огонёк. Она поднесла спичку к фитилю свечи и, когда тот загорелся, потрясла спичку, чтобы потушить.
– Заходи, – шёпотом она пригласила меня, сняв рабочую обувь и пройдя в коридор.
Закрыв за собой входную дверь, я пошла за ней. Через окно просочилась тень – небо ещё не совсем почернело – и падение тысяч снежинок отпечатывалось на светотеневом пятне по эту сторону окна.
Я посмотрела вверх на лампу над кухонным столом, на которой сидел Ама. Видимо, он уже вернулся в клетку. Или, может, уже уснул, как и сказала Инсон? Разве мертвецы спят?
Инсон нагнулась над кухонным столом и, призадумавшись, наблюдала за тем, как воск медленно стекает по свече на поверхность стола. Когда воска накапало достаточно, она вдавила в него свечу и держала её, пока воск не застыл, обретя молочный оттенок.
– Кёнха, – подозвала меня Инсон, не поднимая головы. – Можешь накрыть клетку, пожалуйста?
Поднявшись, я подошла к клетке. Дверца, которую Ама открыл клювом, всё так же была открыта. Кроме раскиданной шелухи и наполовину опустошённого блюдца с водой, внутри ничего не было. Когда я подобрала подвешенную на углу стола ткань, чтобы накрыть пустую клетку, Инсон спросила:
– Спит, да?
