Я не прощаюсь полностью

Я отошла на кухню, принесла стакан воды. Но он пить её не стал. Руки его дрожали, он взял миску, поставил на колени. Когда он поднял миску, мне показалось, что он вот-вот обронит её, не дотянувшись ртом. Я понимала это, но бездушно рядышком стояла. Я не могла ему помочь и забрать миску.

Я сказала ему идти, скоро дети должны были вернуться. Узнай об этом мой муж, мне бы прилично досталось. Зашла обратно на кухню миску положить, немного сплетение солнечное помассировала, а когда вышла – его уж и след простыл. Я села на входную ступеньку и посмотрела на синее море. Я будто снова слышала его шаги – может, я этого хотела, а может – боялась.

Когда я открыла глаза, меня поразила темнота. Я забыла, где я, уткнувшись лицом в книгу, уснула, и даже не заметила, что пока спала, ветер угомонился. Уставившись в тёмные окна, окутанные тишиной, я пыталась понять, сколько прошло времени с того момента, как они громыхали от ветра, словно вот-вот разобьются вдребезги. Накрывало ощущение, будто я во сне отворила дверь в совершенно иной сон – настолько было тихо.

Пламя свечи застыло на месте. Ядро огонька, напоминавшее синеватые семена, впилось в мои глаза. Свеча сильно подтаяла – стала размером с половинку пальца. Напоминая ожерелье из бус, стекавший по свече воск застывал, образуя своеобразные кольца.

– Я тоже ходила в тот дом, – сказала съёжившаяся Инсон, сидевшая напротив.

– Когда?

– В позапрошлом году. Тогда там уже жил только её сын с семьёй, – ответила Инсон, словно каждым словом надламывая тишину кончиком языка.

– Она умерла в том же году, когда у неё взяли это интервью – осенью.

С верхушки свечи очередным слоем потёк воск, формируя новые бусинки.

– Кое в чём она ошиблась.

Инсон развернула голову в сторону комнаты, а я – за ней. За полуоткрытой раздвижной дверью таилась темнота.

– Отец не смог взять миску с водой из-за дрожи в руках – но тряслись они не потому, что он что-то в тот момент чувствовал, – сказала Инсон, приложив кулак к сердцу. – В то время он обычно нагревал широкий камень и прикладывал его к груди, облокачиваясь спиной о стену в той комнате. Он говорил, что в таком положении ему дышится легче, чем лёжа.

Я заметила, как на бледном её кулаке, прижатом к сердцу поверх чёрной парки, вздулись синеватые вены. Кулак собой больше напоминал не камень, а само сердце.

– Когда камень остывал, он звал меня. Я брала едва тёплый камень, относила его на кухню, а мама клала его в кастрюлю и кипятила. Помню, что я наблюдала за камнем, пока сквозь отверстия в нём не начинали лезть пузырьки. Мама тогда выливала горячую воду, заворачивала камень в тряпку, а я относила его обратно к отцу.

Инсон убрала кулак с груди. Она медленно положила его на стол, словно внутри него было вложено чьё-то сердце.

– У него были проблемы с сердцем?

– Он пил лекарства от стенокардии. В итоге у него был инфаркт, – равнодушно ответила она.

– И руки у него тряслись по той же причине, по которой болело в груди – последствие пыток.

Наблюдая за тем, как Инсон, разжав кулак, положила ладонь на книги, я погрузилась в свои мысли.

Как долго она собирала всё это?

Раз в тот дом у берега она ходила в позапрошлом году, значит, ещё задолго до того начала собирать материалы. Она бы могла, в теории, найти или взять на время издания в провинциальной библиотеке или же исследовательском центре, посвящённые восстанию на Чеджудо. Однако она хранила их у себя – без особых усилий здесь явно не обошлось. Чтобы найти журналы, на которые ещё не делали гелиогравюр, нужно было бы с ног на голову перевернуть раздел со старыми материалами или же позвонить в издательство в Сеуле и запросить их. Но такого рода работа для Инсон вряд ли была бы трудной, ведь она десять лет снимала фильмы с минимальным бюджетом, в одиночку занимаясь и сбором материалов, и налаживанием контактов.

«Может, она планирует новый фильм?» – сразу же подумала я. Может, она продолжила съёмки своего последнего фильма или собирается его как-то дополнить?

Вопрос ещё не прозвучал до конца, когда лицо Инсон слегка напряглось.

– Я не думала об этом.