– Вот-вот, пойди! – специально подзуживаю я бабушку. – Только у них система такая: плохо видящие отличники на первых партах, зрячие двоечники – на последних. Никакого социализма. Еще пугают постоянно. Узурпаторы!
– Кем пугают? – возмущенно спросила Абика.
– Им, – показал пальцем я на Бабая, – постоянно им пугают.
– Алла сактасын[5]! – воскликнула Абика и удивленно посмотрела на Бабая. – Ты что там натворил?
– Я? – поперхнулся чаем Бабай.
Мне пришлось отвернуться к окну, чтоб никто не увидел мою улыбку. Конечно, в школе нас «бабаем» не пугают, а вот в садике – да, было! В школе уже непедагогично за нарушения пугать или ставить в угол. Либо вон из класса, либо красным цветом в дневнике. Без предупреждения и отговорок. У меня полдневника красным залито. У Иваниди весь. Пиркина учительница любит за отсутствие подвижности и ставит ему четверки. А Алису всем в пример ставит!
– Алиса, – говорит Валентина Павловна, – это тот ученик, на которого надо равняться!
– Алиса, – шепчу я ей, – дай списать. Убери локоть! Мне сказали на тебя равняться.
Списывать у Алисы трудно. Она левша, а сидит справа от меня. Рукой своей левой половину парты отрезала – ничего не видно!
– Сам, Муратов. Сам! – высокомерно говорит Алиса. – Я тебе уже говорила: у нас с тобой хоть и есть совместная тайна, но за партой она не действует!
– Тогда я врать тебе за партой буду! Поняла? Вон у тебя бантик сбился и висит.
– Примитивно, Муратов, – не отрывая взгляд от доски, говорит Алиса и приподнимает левую руку над партой. – Быстрее только!
Рисовать буквы «Ж» бессмысленно. Мне все равно не удастся никогда в жизни так ровно вывести этого жука-аккуратиста. У Алисы «Ж» идеальное. У меня – лишь бы было похоже.
– Списывая, вы навсегда лишаете себя возможности развивать самостоятельно свой мозг, – поучает нас Валентина Павловна. – Вы уподобляетесь паразитам, живущим за счет других. Муратов, тебе охота быть паразитом?
– Нет, – отзываюсь я и смотрю в окно.
Там на горках вдоль всего школьного забора гурьбой катаются первосменники. У них сегодняшние занятия уже закончились, и густо выпавший за ночь снег стал им естественной преградой по пути домой. Ну кто пройдет мимо снежной горки? Разве что Пиркин, несущий махметовский портфель, он может.
– На прошлом уроке мы проходили времена года и месяцы, – продолжает урок Валентина Павловна. – Муратов нам сейчас это озвучит!
Я пытаюсь понять, что от меня хотят. И вечно этот тон, всегда в приказном порядке. Муратов встал, Муратов сказал, Муратов озвучил… Она даже «Муратов, вышел вон из класса» говорит так, как будто у меня нет выбора. Дядя Наум считает, что выбор всегда есть. Надо только его сделать.
– Сентябрь, октябрь, ноябрь, – говорю я.
– Какое время года? – спрашивает Валентина Павловна и заносит ручку над своим журналом.
Я чувствую, что у меня есть шанс получить если не первую пятерку в жизни, то уж точно четверку. И ответ на вопрос я знаю, и стою ровно, не вертясь.
– Первые два месяца – осень, – отвечаю я.
– Почему только первые два? – вопросительно глядит на меня учительница. – А ноябрь?
– Ноябрь – зима.
– Нет, осень, – подсказывает мне Алиса. – Какая зима?! Осень скажи.
– Еще раз, – смотрит на меня Валентина Павловна. – Ноябрь – это?..
– Зима, – упрямо повторяю я. – Сами в окно гляньте. Какая это осень?
– Ты понимаешь, что получишь за это двойку? – прищуривает глаза Валентина Павловна. – Зачем ты упираешься?
– Понимаю, – киваю я в ответ. – Но за окном зима.
– Шестая двойка подряд. – Валентина Павловна рисует жирную пару в моем дневнике. – Это твой выбор!
– Ты что, не мог сказать осень? – Алиса трогает меня за руку. – Ты же знал.
– Знал. – Я отворачиваюсь к окну. – Только это не осень.
Осени в нашем городе мало. Весны еще меньше. Лета не досыпали, а вот зимой щедро удобрена земля целинная. Говорят, поэтому у нас пшеница хорошая, овес тоже ничего и ячмень по три центнера с гектара. Главное – все осенью убрать, чтоб под снегом не осталось, но по нашему календарю это нереально…
– Это русские придумали, – смеется Бабай, – бабайкой пугать! Детей своих пугают так. А я вот возьму и приду в школу. А? Вот так и приду: в пижаме и тапочках!
– Не надо, – я оторвал взгляд от окна, – пошутил я, в садике пугали. Сейчас одумались.
– Уффалай, – вздыхает Абика, – нашли, чем пугать детей.
Балиш в духовке скоро будет готов, запах яблок так и хочет свести нас с Бабаем с ума и притягивает все ближе и ближе к плите. За окном падает снег, валит так, словно его кто с неба сыпет ведрами на наш город, и вот уже трудно различить, где дорога и где пешеходный переход, а уж где тротуар – и вовсе непонятно, и люди, сбившись кучками, шагают посредине улицы.
– А чем их еще пугать? – подливая себе чай в стакан, сказал Бабай. – Фрау Стефани, что ли?
Я частенько слышал от него про эту фрау. Кто такая, так и не понял. Бабай изредка упоминал ее, но дальше не говорил. Боялся сам, что ли? Хотя он-то точно бояться не будет! С фашистами дрался, из автомата стрелял, а тут бабка.
– А что, фрау эта – она как бабка Яга, только по-немецки? – спросил я. – Старая и с бородавкой на носу?