– Знаю. Сам в детстве хату спалил. Корова заживо сгорела. А тут, подумаешь, сарайку в пепел превратили. – Он подмигнул мне. – Сталкер только с тебя до осени не слезет.
– Это ладно, – улыбнулся я и, не сдержавшись, рассмеялся во весь голос.
Иван Алексеевич тоже захохотал, хватаясь за живот. Услышав наш смех, из дома выбежала Светлана Ивановна, моя завша, и, глядя на нас, залилась смехом, размазывая слезы по испачканному сажей лицу…
Наутро в школе было тихо. Все ученики отправились на заслуженные каникулы. В учительской сидели я и Светлана Ивановна в строгом драповом костюме и на каблуках.
– В июне на тебе Паустовский и Бианки. На выбор.
– Паустовский, – сказал я.
– Через месяц проверю. Не прочитаешь, сразу на второй год. Вопросы?
– Полное собрание?
– Если такой умный, то и Бианки возьмешь.
Я решил больше не испытывать судьбу и покорно кивнул.
Весь июнь я читал Василия Яна. Отец выписал книги из московского издательства еще в январе и получил их к лету. Отложив романы про Спартака и Македонского, я погрузился целиком в татаро-монгольское иго. Читал я по вечерам, днем же помогал Сталкеру и Ивану Алексеевичу строить новый сарай.
Ровно через месяц я отвечал на вопросы завши по книге «Лесная газета», которую прочитал с Бабаем еще зимой.
– Встаньте! – сказал судья. – Иваниди, Муратов, вставайте и отвечайте честно. Кто вас надоумил?
– На что надоумил, дядя судья? – спросил Иваниди, удивленно разглядывая судью и поворачиваясь ко мне. – Что мы сделали-то?
Я пожал плечами и огляделся по сторонам. В актовом зале школы на длинных рядах скамеек, выстроенных по типу картофельных грядок, вплотную друг к другу сидели люди. Словно ботва на ветру, они колыхались туда-обратно и, как ботва, молчали, лишь изредка реагируя на слова судьи и ответы подсудимых.
Я заметил своих родителей рядом с родителями Иваниди. Мои мама и папа, опустив головы, мяли что-то в руках, и было это архинеобходимо, даже важнее, чем слушать вопросы судьи. Родители Иваниди, наоборот, жадно искали встречи с глазами своего сына. Дядя Ставрос демонстративно хлопал себе по рукам сложенным солдатским ремнем, тетя Хеба же просто приподнималась и высматривала то судью, то Колю и потирала ладони. Если дядя Ставрос своим показательным выступлением никому не мешал, то с тетей Хебой было сложно. Ее пятая точка полностью закрывала обзор судебного процесса как минимум трем соседям сзади.
– Какой я вам дядя судья? – возмутился судья. – Встаньте и отвечайте, как положено!
– А как положено? – вставая, спросил я. Иваниди тоже встал.
– Гражданин! – ответил судья.
– Хорошо, гражданин судья, – ответил я. – В чем нас обвиняют?
– Вас обвиняют в том, что вы своровали и съели курицу, – он открыл красную папку, лежащую перед ним на школьной парте, – петуха и собирались съесть ежа!
– Вранье! – закричал кто-то из зала. По голосу было непонятно, кто именно. Я уловил похмельную тональность дяди Наума и обернулся. – Это был дикобраз, а не еж!
Дядя Наум сидел вместе с семьей Давида Пиркина и пытался оправдать меня и Иваниди. Семья Пиркиных вместе с Давой чуть отодвинулась, когда он крикнул, и приближаться больше не собиралась.
– Я же говорил, что это еж! – воскликнул Иваниди. – Дикобразы больше. А вы мне не верили!
Дядя Ставрос в это мгновение хлопнул ремнем так, что окна в актовом зале задребезжали.
– Спокойствие, – напомнил всем судья и продолжил расспрос: – Значит, с курицей и петухом вы согласны? То есть вы сознаетесь, что вытащили из клетки, – он вновь заглянул в папку, – курицу белохвостку и петуха обычного азиатского и приготовили их на даче путем зажаривания на костре? Так?
– Это были фазаны, – поправил я судью и вновь оглянулся на дядю Наума, – фазан и фазанка.
– Да. Раиса Максимовна и Михаил Сергеевич, – возмущенно добавил Иваниди. – Никаких куриц мы не ели.
Дядя Наум отвернулся от моего взгляда и погладил по голове Давида Пиркина. Мама Давида, тетя Таня, испугавшись за сына, посадила его к себе на колени.
– Не морочьте мне голову, – сказал судья, – вот фото из зоопарка! С пятном на голове – это петух азиатский. Курица белохвостка также запечатлена на снимке. Вот смотрите. – Он повернул фото к залу. – Разве это фазаны?
– Курица и петух, – раздались возгласы в зале.
– Это не фазаны.
– А почему имена такие?
– Да, почему Раиса Максимовна и Михаил Сергеевич? – жадно рассматривая нас, спросил судья. – Еще раз повторяю свой вопрос. Кто вас надоумил воровать и жарить птиц из зоопарка и кто их так назвал? Вы понимаете, что вам грозит? Уголовно-политическое преступление!
Сначала Иваниди загадочно закатил глаза, затем он как-то странно вздохнул и, шумно выдыхая носом воздух, как чайник в момент закипания, закричал:
– Какие курицы? Дядя Нау…
Я успел закрыть ему рот ладонью, и его возглас впитался в мои линии жизни и смерти, которые почему-то шли пунктиром.
– Кто? – не расслышал судья. – Какой дядя? И встаньте, встаньте, когда суд идет.
В очередной раз оглянувшись, я увидел сидящего прямо за мной дядю Наума.