– Вот, – Бабай с гордостью посмотрел на Абику, – вот что значит моя школа! Так вот, наступали мы на Украине. Весна, распутица. Грязи по колено. Полностью, значит, обездвиженные стоим. День стоим, два стоим, неделю… А у меня друг Ванька был. Иван Саныч, значит, сейчас. Надоело нам с ним стоять, и мы решили покружить по местности. Идем с ним, думаем, где бы что полезное увидеть. Кружили-кружили, да к деревне вышли. Смотрим, а там бочка железная стоит. Бочка, знаешь, в походе какая важная штука?
– Нет, – отозвался я, записывая за Бабаем, – ну, важная, наверное.
– На, – он протянул мне еще одну редиску и продолжил: – Мы к этой бочке. Огляделись по сторонам, нет никого. Пустая изба – горелая, а рядом бочка. Мы к ней. Я Ваньку предупреждаю, чтоб близко не подходил, может, минирована. Смотрим – вроде нет мин. Гранатами тоже не обвязана. Решили взять. Подбежал я к бочке и пнул ее, а сам в сторону на всякий случай. А из бочки вой раздался! Натуральный вой. Орет кто-то.
– По-немецки? – Я открыл рот от удивления. – Фашиста-языка поймали?
– Нет. По-непонятному орет, – Бабай почесал шею, – истошно так орет. Я Ваньке приказ даю идти слева к бочке, а сам напрямую к ней подбежал. Крышку снимаю и туда автомат. А там!..
Абика бросила сражение с лебедой и к нам повернулась. С соседней дачи мужик на забор повис и слушает.
– И голосок такой противный: «Приетини… Приетини…» Ванька орет: «Шмаляй!» А я чую, говном несет из бочки…
– Уффалай, – сказала Абика и продолжила чистить грядки.
– По-румынски приетини значит «друг, приятель». И щуплый такой, меньше тебя этот румын был… – Бабай оглядел меня. – Хотя нет, ты меньше. И воет он так жалостливо и плачет. И это… того… усыр он, короче.
– Это что такое? – не понял я.
– Ну, обосрался от страха, – серьезно сказал Бабай. – Румын в бочку от страха залез, когда нас с Ванькой увидел, а когда я по бочке пнул, он и в штаны наложил, – совсем радостно закончил Бабай.
– Астагфирулла, – произнесла Абика, – опять ты за свое.
– Ну так правда же, – сказал Бабай, не перестававший периодически крутить приемник.
– И вы?.. – с надеждой спросил я. – Вы его связали и к нашим в блиндаж увели? Как румынского языка? И награду получили?
Я уже примерно вообразил, как на политзанятиях представлю это дело, опуская мелкие подробности.
– Зачем? – удивился Бабай. – Зачем он нам обосратый сдался. Да и какой из румына язык? Это все равно что тебя взять. Был бы немец, то другое. А этот… Мы ему пинок пониже спины дали и бочку в часть откатили.
– И всё? – я попытался выхватить еще что-нибудь из этого рассказа. – Ну вас хоть похвалили?
– Не помню, – сказал Бабай и опять покрутил свой приемник.
Пересказывать завтра в школе на политзанятии историю моего деда про обосравшегося от страха румына в бочке не имело никакого смысла. Если бы его хотя бы в плен взяли. А то вообще отпустили врага. Румын он или немец, какая разница? Фашист и в Африке фашист… Надо было заводить еще один разговор с Бабаем, только уже с другого боку.
Мы пообедали в летней кухне. Абика сварила татарскую лапшу, мелко нарезала свежий зеленый лук и поставила на стол шаньги.
– Сначала суп, – сказала она строго, – потом остальное.
За едой я пытался вспомнить, сколько наград видел на пиджаке у Бабая. Много! Медаль «За отвагу» видел. Орден видел. Еще какие-то нашивки за ранения. А он мне про румына.
За чаем я вновь вытащил листок.
– Что, опять для политзанятий ваших? – удивленно спросил Бабай. – Мало?
– Мало, – удрученно сказал я, – совсем мало информации о твоих боевых подвигах. Надо еще. Вот, может, про Сталинград что-нибудь расскажешь?
– Истинный Симонов, – восхищенно сказала Абика и погладила меня по голове, – может, вырастешь, журналистом станешь.
– Железнодорожником будет, – убежденно сказал Бабай, – журналистов и так полно. Радио аж задыхается, не работает от их напрягов.
– Так и что про Сталинград? – продавливал я новую историю.
– Ну а чё там, – Бабай пошелестел бумажкой от карамельки. – Тоже случай был.
– Так, – я приготовился записывать, – и что за случай такой?
– Стали нам водку и махру на фронте выдавать. По приказу на каждого бойца. Ну вот, значит, все берут, и я беру.
– Махра – это что? – переспросил я.
– Сигареты такие, – подсказал Бабай. – Ну вот, всем выдают, а мы же мусульмане…
– Я вообще-то октябренок, – вставил я, – бога нет.
– Это у тебя нет. И в октябрята тебя только осенью примут. А я водку и махру на сахар менял. Мне же пить нельзя, и курить не курю. А сладкое, – Бабай потянулся за новой карамелькой, – люблю. Вот и менял.
– Еврейские какие-то замашки, – не выдержал я его очередного героического рассказа. – Чё за торговля на фронте? Все воюют, а ты водку на сахар меняешь.
– Где тут торговля? – улыбнулся Бабай. – Я мусульманин, пить водку – не пью, и тогда не пил, и сейчас не пью. А зима стояла лютая. В кипяток сахар кинешь, кровь играет. И в голове не дури́т. Все четко видишь. Все чувствуешь.