Раз – левый носок аккуратно вошел в прорезь. Два – одновременно правая нога летит вверх, а левая тянется за ней. Три – живот огибает верхнюю планку. Четыре – ноги приземляются на асфальт. Пять – пружинят и вновь бегут!..
– И?.. – учительница по русскому языку посмотрела на Алису. – Третий вариант прямой речи – это вариант, когда что?..
– Я больше не буду, – влетая в класс, шумно выдохнул я.
– Не буду что? – занесла ручку над журналом учительница. – И почему без стука?
– Я больше не буду… – повторил я, чуть отдышавшись, и добавил: – Опаздывать!
Алиса строго посмотрела на меня и, развернувшись к учительнице, сказала:
– Третий вариант прямой речи – это когда сначала идет прямая речь, потом слова автора и затем снова прямая речь. Например: «Я больше не буду, – отдышавшись, пообещал Муратов, – опаздывать».
– Заходи, Муратов, – убрала ручку от журнала учительница, – поверим тебе.
Я прошел к парте и сел. В приоткрытую дверь класса просунулись две башки с высунутыми, словно у псов, языками. Рыжая башка зло сверкнула глазами. Черная водила носом, вынюхивая жертву.
– Лаптев, Гумаров, вы что тут потеряли? – грозно спросила учительница, и головы скрылись за дверью.
– Чуть тройку из-за тебя не получила, – Алиса, прищурившись, посмотрела на меня, – сколько могла, тянула время. Ты в лесу, что ли, был? – Она сняла с моей головы зарывшийся в кудри листок. – Чтоб больше не опаздывал, понял?
– Угу, – кивнул я, открывая тетрадь. – Число какое?
Алиса отодвинула левую руку, и я увидел аккуратно выведенную надпись: «Двадцать второе сентября». 1991 год.
Тропинку, ведущую от дома к школе, я знаю наизусть.
Могу по ней идти задом наперед, могу с закрытыми глазами, а могу и вовсе представить, что это не тропинка, а разбойничья дорога с поваленными деревьями и ямами-ловушками да силками на путников. Вон за тем смородиновым поворотом надо быть наготове, сжаться, правое плечо выдвинуть чуть вперед, ранец, словно щит, на него закинуть и выскочить резко – тогда есть шанс, что от внезапности Соловей-разбойник свистнуть не успеет, а там два прыжка до рябиновой развилки допрыгнешь, и начнется Шервуд…
Тропинка петляет, то заводя влево, то убегая направо, точно запутать хочет, пытается сбить с пути. И ведь получается… В самом начале пути нас, идущих в школу, было много. Так во всех сказках бывает. Выходят толпой, а доходит почему-то один. И тот далеко не самый умный и сильный – дурак по сути, – а глядишь, дошел. Бабай с Абикой, мама с папой, тетя Хеба, дядя Ставрос провожали нас в школу только в первый день первого класса. Дядя Владик и тетя Таня оказались упорнее – шагали с нами до того дня, когда Давид истерику закатил, что ему неудобно тащить махметовский портфель и держать при этом маму за руку. Он прав, конечно, держать лучше Махметову, если тащишь ее портфель. Тетя Таня поворчала-поворчала и сдалась. Тем более она понимала, что устами сына говорит совсем не он, а высокая, смуглая, настойчивая, как квасная пчелка, Махметова.
Еще совсем недавно, весной, мы шли в школу втроем. Иваниди списывал на ходу у Пиркина домашнее задание, я собирал гербарий для коллекции, а тропинка, словно безостановочный конвейер, крутила наш шаг все быстрее и быстрее. Пиркин в новый класс не пошел, Иваниди, отучившись неделю, тоже уехал, и вот уже я один иду по этой разбойничьей дороге, где из каждого куста можно ожидать нападения шерифа Ноттингема или, что куда более реально, Гоги и Магоги, охотников за моим забитым фантиками ранцем.
– Муратов, слышишь? – раздался крик сверху.
Я задрал голову. На тополе возле поворота к школьному забору сидел Булатик. Упираясь ногами в толстую нижнюю ветку, он махал мне рукой.
– Помоги слезть!
– Ты чего туда забрался? – подойдя к дереву, спросил я. – Сам слезай теперь. Спрыгни и все. Невысоко же.
Булатик сделал обиженное лицо:
– Ты забыл, что я высоты боюсь? Помоги, будь другом, подставь спину!
– Еще чего! – возмутился я. – Ты забыл, что высоты боишься, а я спину тебе должен подставить. Давай прыгай.
– Не буду! – воскликнул Булатик. – И не подумаю даже.
– Ну и сиди там. – Я взглянул на часы. – У меня урок через пять минут начнется. Я обещал больше не опаздывать.
Булатик громко вздохнул и заплакал…
Весь город знал этого человека. Но не это удивительно, а то, что он тоже всех знал и помнил. А самое удивительное – всех любил.
Дядя Наум уверен, что в будущем люди вообще любить разучатся и любовь к ближнему скатится до уровня инстинктов. Все как у животных будет. Зато животных будут любить больше, чем людей. Но на то он и дядя Наум, чтоб так говорить. А вот Булатик… он любил всех!