В августе темнеет рано. Из всех летних месяцев он самый короткий. Только вроде бы гулять вышел, а уже и в школу пора. Закончив четвертый класс, мы все получили свидетельства об окончании начальной школы и собирались перейти в пятый. Первым, получается, учить русский язык не будет Пиркин. Интересная несправедливость. Ведь только у него, не считая Алису, пятерка по русскому. И вот отличник, пионер и подающий надежды шахматист перестает быть отличником и пионером, и нас покидает лишь подающий надежды шахматист.
– Что он там машет все? – не выдержал Иваниди. – Закрыли его, что ли?
Я прижал руки к ушам, показывая Пиркину, что его не слышно. Тот пропал из окна. Затем выскочил на балкон, опять замахал руками. Иваниди, наконец, понял, в чем дело, и мигом подскочил к створкам балкона, надавил на них, приподнимая вверх зажатый снаружи гвоздь. Створки раскрылись, и Пиркин выпрыгнул на улицу.
– Цветы тети Тани затопчешь, – предупредил я его, показывая на клумбу из гладиолусов и мальвы под балконом Пиркиных.
– Она уже не следит за ними, – отдышавшись, сказал Давид. – Коля, ты не подумай, я им говогил: «Одумайтесь! Он же меня спасал!»
– Говогил, – передразнил его Иваниди. – Что ты им мог
– Нет, – Давид чуть ли не закричал, – я сказал: «Коля за меня заступился. Как вы можете?»
– А они что? – мрачно спросил Коля.
– Мама сказала: «Не твоего ума дело!»
– А папа? – больше по инерции произнес Коля.
Давид опустил голову.
– Ясно, – махнул рукой Иваниди, – и не ума дяди Владика…
С минуту все молчали. Иваниди смотрел на карагач. Я разглядывал истоптанную клумбу. Пиркин ковырял ботинком землю. Луна, застопорившись над Ишимом, светила так сильно, что любой жест или взгляд было видно как днем. Река отражала лунный свет, освещая и дом, и двор, и нас самих, застывших, как три памятника некогда единого ансамбля, посвященного дружбе народов. Первым ожил памятник, ковыряющий землю.
– Вот! – Давид вытащил из-за пазухи шахматную доску.
– Ты чего, с дуба рухнул? – перестав разглядывать карагач, удивился Иваниди. – Играть собрался?
– Слоновья кость, – таинственно сказал Пиркин.
– А, ты же у нас шахматист! – произнес Иваниди с наигранным восторгом. – Вот там и наиграешься, да?
– Не в этом дело. – Давид приоткрыл доску, и фигуры блеснули под луной. – Может, кому пгодать?
– Зачем? – не понял Коля.
– Пгодадим, деньги я отдам маме. Доски она хватится только потом. Я вытащил ее из тайника. Туда никто в пути не полезет.
– Кому продать? – Иваниди изумленно таращился то на меня, то на Давида.
– Карамысовой, – предложил я наобум.
– Валентине Павловне? – теперь удивился Пиркин. – Нет, она сама у нас занимала. Отдала пятегкой по гусскому.
– Сталкеру? – следуя моей логике, сказал Иваниди.
– Ты еще скажи директрисе, тогда точно ИДН обеспечена нам троим!
Я принялся перебирать в уме, кому можно продать эту доску. Из друзей, кроме Давы, никто в шахматы не играет, я бы купил, но у меня только фантики, платить нечем, дядя Наум всегда без денег. Разве что Анатолий Иванович… Да! Я видел дома у Бениславских шахматы и тоже необычные, из чьей-то кости!
– Папе Алисы! – торжественно сказал я, словно только что решил самую трудную на свете задачу по математике.
У подъезда Алисы пацаны притормозили, переминаясь с ноги на ногу, замямлили про позднее время и что лучше будет, если я сам зайду.
– Вы же дгузья. – Давид передал мне шахматы.
– Я их семейку не очень – интеллигенты! – оправдывался Иваниди, подталкивая меня к двери.
В тысячный раз, а может, и стотысячный я стал подниматься пешком на девятый этаж, где жили Бениславские. Внизу на первом этаже раздался шум, и голос Давида приглушенно крикнул:
– Иваниди нам тысячу должны! Дешевле не отдавай!
Поднявшись на девятый этаж, я сначала хотел нажать кнопку звонка рядом с позолоченной табличкой «Д.М.Н. А. И. Бениславский», но передумал и осторожно постучал пальцем в обитую кожей деревянную дверь. С минуту подождав, я постучал уже сильнее и прислушался. За дверью послышался какой-то шум. Один раз что-то с глухим стуком упало на пол, и это «что-то» ойкнуло и затихло. Затем раздались тяжелые шаги, словно по полу тащили волоком мешок картошки, каждый раз с усилием упираясь ногами в пол. Затем все стихло. Не выдержав, я позвонил. Звонко прозвучав, мелодичная трель пропала в глубине квартиры, вновь оставляя меня одного на площадке. Я уже собрался повернуться и уйти, когда дверь распахнулась и на меня строго посмотрела Алиса в пижаме:
– Муратов, ты офигел? Одиннадцать ночи!
– Вот! – Не найдя слов для извинения, я протянул ей шахматную доску. – Мне Анатолий Иванович нужен.
– Заходи. – Алиса зевнула, одновременно показав рукой, что вход мне разрешен. – Ты вообще совесть потерял, думаешь, он с тобой играть сейчас будет?