— Нет, — еще раз произнес он, но уже как-то нерешительно. Она удивилась, но не позволила себе поддаться панике. А ее удивление скорее было вызвано тем, что он оказался способным подумать о ней плохо.
— У меня, наверное, вся косметика размазалась?
— Погоди, я сейчас. Он вытащил из кармана старомодный носовой платок. Наклонился к ее лицу и отер с него слезы. — Вот так гораздо лучше.
— Спасибо.
Он свернул платок и положил его назад.
— Я знаю, и ты тоже знаешь.
— Знаю о чем?
— О том, что ты несчастна. И что ты думаешь, а не расстаться ли со мной.
Она уставилась в пол. Устилавшие его доски были старыми и потрескавшимися, а щели между ними так широки, что в них могло затеряться что угодно. Забавно, о чем только не думает человек, когда вся его жизнь буквально разваливается. Она вспоминала книгу «Воришки», которую читала в детстве, о маленьких существах, скрывающихся от взоров людей в таких вот щелях.
— Почему ты так говоришь?
— Потому что это правда. Разве не так?
Она взглянула на него. Ей хотелось настаивать на своем, но он повернул вопрос ребром. Однако чем черт не шутит, может, оно и к лучшему. В конце концов, он имеет право быть с той, которая хотела быть с ним. Он это заслужил.
— Да. И мне очень жаль.
— Неужели это все, что ты хочешь сказать?
— А что бы ты хотел от меня услышать?
Он вздохнул.
— Мне хотелось бы, чтобы ты сказала, что я неправ.
— Прости.
— А ты сказала только это.
Она опять посмотрела на пол. По крайней мере, это давалось ей проще, чем глядеть в его полные слез глаза.
— И что дальше? — спросила она.
— Хочешь, чтобы я ушел?
— Да нет, конечно. Останься.
— Я имел ввиду… ушел из нашей квартиры.
— Я сама уеду. Побуду с кем-то из сестер, пока не подыщу подходящее место.
— Хорошо.
Тут Марго услышала, как кто-то кашлянул: оказалось, это был Шон, вышедший из своей комнаты. Получается, он сидел там все это время. Он дружески обнял ее. И что же ей теперь делать?
— Привет, Марк, — сказал он, протягивая руку.
Марк отмахнулся.
— Она теперь вся твоя, чувак.
— Марк!
— Что? — он едва оглянулся на нее, идя прочь по коридору. — Ты же знаешь, что все это правда.
Она даже не понимала, что делать дальше. Наверное, стоило бы броситься за Марком, попросить его остановиться и разобраться в происходящем. Попытаться убедить его, что она никогда не бегала за Шоном — это уж точно было правдой. К нему она не испытывала никаких сколько-нибудь нежных чувств. А теперь, на фоне всего этого, вероятность чего-то подобного просто стремилась к нулю.
— У тебя все в порядке? — спросил Шон. На нем был костюм, который он надевал только на похороны. Темно-синий, почти черный, как кровоподтек.
— Все у меня в порядке.
— А о чем тогда говорил Марк?
— Ни о чем, забей.
— Может, поговоришь хотя бы со мной? Он положил руку ей на плечо.
Она вывернулась.
— Не делай так больше.
— Извини, я ничего такого…
У нее перехватило дыхание. Казалось, в этот момент она вообще перестала что-либо понимать в своей собственной жизни.
— Что ты делал в ту ночь на Острове, Шон? Происшествие с Амандой — твоих рук дело?
Она посмотрела ему прямо в глаза, думая, что он станет все отрицать, как до этого поступил ее брат.
Но он этого не сделал.
Никогда я не испытывала более сильного стыда, чем той ночью. Это был натуральный кошмар. С этим (и то едва) могли сравниться только рассказы моих родителей о том, как однажды они попросили меня показать их друзьям мои рисунки, предварительно упаковав меня в подгузник, хотя мне было уже восемь. А моя бабушка, слуховой аппарат которой не имел регулятора громкости, посреди этого процесса тогда прямо завопила, что «крошке нужно пописать».
Да, мне и тогда было стыдно, но далеко не так, как сейчас.
Настоящим позором было то, что устроили мы с Шоном. Я пыталась отомстить Райану, Шон — отделаться, пусть и временно, от своих грез по поводу Марго. Стыд прямо витал вокруг нас, когда он, уже потом, присел отдохнуть на камни. Мне было больно и холодно, а это проклятое место было последним, где мне хотелось бы оказаться. Вот так прошел мой «первый раз». И мне придется вечно это помнить.
Мы какое-то время полежали в тишине, затем он скатился прочь с меня, и я стала одеваться, стоя к нему спиной. В голове звучал голос мамы — она словно повторяла все свои нравоучения насчет моего «первого раза», который обязательно должен стать каким-то особенным. Да, мой «первый раз» произошел не по любви, но я ни секунды не жалела о случившемся. Что сделано, то сделано. Гораздо труднее было все сдерживать в себе. Я не могла рассказать о том, что произошло, ни Марго, ни кому-либо еще. Конечно, в нашем поступке не было ничего криминального, но все же… Он ведь был из старших вожатых, в прямом и переносном смысле. Чем же кончится все это дело? Похоже, его уволят, а я уеду домой, и вся эта чепуха превратится в еще одну типично лагерную историю.
— Я никому не скажу, — сказал Шон. — Не переживай.
— Я знаю.
— И ты никому не говори. Даже Марго. Договорились?
Я просунула голову в ворот свитера и обернулась.
— Как будто бы Марго есть до этого дело.
