Я подарю тебе солнце полностью

Это правда. Но не от него. Кто угодно, только не он. Но поздно, он уже обогнал меня и рванул в эту залитую лунным светом темноту.

Зефир несколько раз заходил после маминой смерти, пытался уговорить снова встать на доску, но для меня океан высох. Еще он снова попытался быть со мной, притворяясь, что хочет меня утешить. Ключевое слово: притворяясь. И не только он. И Фрай, и Райдер, и Баззи, и все остальные, только они не притворялись, просто домогались. Непрестанно. Все за одну ночь превратились в скотов, особенно Франклин, он как взбесился и писал обо мне на форуме Хайдэвея всякие пошлости, а в каждом сортире намалевал «Вечная шлюшка Свитваин» и переписывал заново каждый раз, когда кто-то – Ноа? – это зачеркивал.

Ты правда хочешь быть такой? Сколько раз спрашивала меня мама за эти лето и осень, когда я надевала юбки все короче и короче, каблуки все выше и выше, красилась помадой все ярче и ярче, а сердце злилось на нее все больше и больше. «Ты правда хочешь быть такой?» — спросила она и вечером перед смертью – это последнее, что мама мне сказала – увидев, в чем я собираюсь на вечеринку с Зефиром (хотя она и не знала, что я куда-то с ним иду).

А потом она умерла, а я и вправду оказалась такой.

Зефир задает высокую скорость. Мы взбираемся выше, и выше, и выше в полном молчании, а легкие кувыркаются у меня в груди.

– Я за ним все еще присматриваю, как и обещал, – вдруг говорит он.

Однажды, задолго до того, как мы сделали то, что сделали, я попросила Зефира поглядывать за Ноа. Гора Хайдэвей периодически начинает напоминать «Повелителя мух», а в моем сознании семиклассницы Зефир был словно шериф, поэтому я и обратилась к нему за помощью.

– Я и тебя берегу, Джуд.

Я сначала пропускаю это мимо ушей, а потом все же не сдерживаюсь. Пронзительно вырываются полные обвинений слова, острые, как дротики.

– Я была слишком мала!

Мне кажется, я слышу, как он резко и глубоко вдыхает, но сложно говорить наверняка – громко шумят неустанные волны, бьются о камни, разъедают сушу.

Вот и я тоже – бью ногами по грязи, выбиваю из суши дурь, ударяя по ней с каждым шагом. Я была в восьмом классе, он в одиннадцатом – на целый год старше, чем я сейчас. Хотя ни в каком возрасте нельзя относиться к девушке так – как к подстилке. И тут меня словно молнией в голову ударяет, и я понимаю, что Зефир Рейвенс – никакой ничего не предвестник. Он не приносит беду – он просто бесповоротный пустой дебил, неудачник и гад, и да – в обиду будет сказано.

И то, что мы сделали, тоже не повлекло за собой беду – это повлекло бесконечное внутреннее фу, сожаление и злость, и…

Я плюю на него. Это не метафора. На куртку, на жопу, а потом попадаю этому выродку и в голову. Этот плевок он почувствовал, но решил, что это какой-нибудь жук, которого можно стряхнуть рукой. Я попадаю еще раз. Зефир разворачивается.

– Какого?… Ты что, плюешься в меня? – изумленно спрашивает он, запустив руку в волосы.

– Никогда так больше не делай, – говорю я. – Ни с кем.

– Джуд, я всегда считал тебя…

– Мне плевать, что ты считал и что считаешь сейчас. Просто больше так не делай.

Я пролетаю мимо него, удвоив скорость. Теперь я чувствую себя оторвой, спасибо большое.

Может, мама все же ошиблась насчет такой. Потому что такая плюет на пацанов, которые плохо с ней обращались. Возможно, именно такой теперь и не хватает. Может, это такая пытается вырваться из камня у Гильермо. Может, только такая понимает, что мамина машина потеряла управление не из-за того, что я сделала с этим придурком накануне. Не я навлекла на нас беду, хотя очень в это верила. Она сама пришла. Она всегда приходит сама.

И может, у такой хватит смелости признаться брату в том, что она наделала.

Если только он не погибнет раньше.

Мы приближаемся к обрыву, и я слышу какой-то странный звук. Поначалу мне кажется, что так страшно воет ветер, а потом я понимаю, что это человек. Может, он поет? Через миг я понимаю, что скандируют мою фамилию, и у меня сердце выпрыгивает. Кажется, в тот же самый миг это понимает и Зефир, потому что мы бросаемся вверх одновременно.

Свитвайн! Свитвайн! Свитвайн!

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, думаю я, преодолевая последний участок подъема и выходя на ровную песчаную площадку, где полукругом сидит кучка народа, как на какой-нибудь спортивной игре. Мы с Зефиром расталкиваем завесу тел и пробираемся вперед, в первый зрительный ряд на этом убийственном зрелище. По одну сторону неистовствующего костра нетвердо стоит паренек с бутылкой текилы в руке, он качается, как тростник на ветру. Метрах в шести от края обрыва. А с другой стороны костра Ноа – в трех метрах от края, и все делают ставки на то, что именно он покончит с собой. У его ног валяется наполовину пустая бутылка. Он раскинул руки, словно крылья, ветер треплет его одежду, и в свете костра он похож на птицу феникс.

И я чувствую его желание спрыгнуть так, словно оно мое.