Я подарю тебе солнце полностью

– Жаль… – Он похлопывает по «Настольному справочнику практикующего врача»: – А вот это ожидаемо. – Потом берет еще одну фотку. Прыжок с Дьявола. Рассматривает внимательно. – Значит, ты дерзкая была?

– Наверное. Я об этом не задумывалась. Просто тогда мне это нравилось. – Оскар поднимает взгляд, словно ждет, что я скажу больше. – Когда мама умерла, я… не знаю, стала бояться. Практически всего.

Он понимающе кивает:

– Тебя как будто постоянно кто-то держит за глотку, да? И ничто уже не вечно. Может, уже даже следующего удара сердца не будет, и тем более всего остального. – Да, он не просто понимает.

Оскар садится перед швейной машинкой, снова рассматривает фотку. – Хотя я метнулся в противоположную сторону. Использовал весь этот страх как боксерскую грушу. В любой день мог погибнуть… – Он хмурится, кладет фотографию. – Частично на эту тему мы и поругались с Ги. Он считает, что я нелепо рискую на мотоцикле, а в прошлом – с наркотиками, но… – Увидев мое лицо, он смолкает. – Что такое?

– Оскар, я сегодня кое-что из этого услышала. Когда я поняла, что происходит, я ушла, но… – Я пытаюсь сдержать признание, поскольку мне кажется, что он и так уже воспламенился изнутри.

Я не совсем понимаю, что происходит, но Оскар встает и подскакивает ко мне со страшной скоростью, совершенно ему несвойственной.

– Тогда ты знаешь, – говорит он. – Наверняка знаешь, Бедж.

– Что?

Оскар берет меня за руки:

– Что я до усрачки тебя боюсь. Что я, похоже, не могу держать тебя на расстоянии, как всех остальных. И я думаю, что ты можешь меня уничтожить.

Мы дышим громко, часто, синхронно.

– Я не знала, – шепчу я, едва успев, прежде чем он прижался ко мне губами, крепко и напористо. На них несдержанная эмоция, которая пробуждает то, что во мне умерло, высвобождает что-то дерзкое, бесстрашное, крылатое.

Тыдыщ, блин.

– Мне конец, – шепчет Оскар мне в волосы, в шею, – полный пипец… – А потом отстраняется, и я вижу его сверкающие глаза. – Ты сотрешь меня с лица земли, да? Я это знаю. – Он смеется еще более раскатисто, чем всегда, и в его лице появляется что-то новое, какая-то открытость, может, свобода. – Ты уже это сделала. Ты только посмотри на меня. Что это за пацан? Я тебя уверяю, этого взрыва еще никто не видел. Даже я сам. И я того, что сейчас сказал, с Ги не обсуждал, конечно! Просто мне надо было тебе в этом признаться. Ты должна знать, что я никогда до этого, – он делает взмах рукой, – не давал своей крыше съехать. Даже близко не бывало. Я не из таких, у кого ее срывает. – Это значит, что он ни разу не бывал влюблен? Я помню слова Гильермо о том, что Оскар предпочитает делать больно, прежде чем поранится сам, что никого близко не подпускает. А со мной он не может держать дистанцию?

– Оскар… – начинаю я.

Он берет мое лицо в руки.

– После того как ты ушла, с Брук ничего не было. Ничего. Когда я рассказал тебе о маме, мне стало фигово, и я повел себя, как полный дебил. Как трус – наверное, эту похвалу из уст Ги ты услышала. Похоже, я до этого пытался все испортить… – Оскар смотрит в окно, на черный мир за пределами моей комнаты. – Я все думал о том, что показал тебе свое уязвимое место, какой я на самом деле, и ты…

– Нет! – Я знаю, о чем он. – Наоборот. Я стала ближе к тебе. Но я тебя понимаю, я тоже думаю, что, если бы люди меня узнали, они бы ни за что меня…

– А вот я бы тебя… – перебивает Оскар.

От этих слов перехватывает дыхание, меня заливает ярким светом.

Мы одновременно тянемся друг к другу, обнимаемся, сцепляемся, прижимаемся, но в этот раз не целуемся, вообще не шевелимся, просто крепко держимся друг за друга. Идут секунды, великое множество секунд, а мы все так и стоим, словно от этого зависит вся наша жизнь, или, может, мы цепляемся за жизнь. Бесконечно бесценную жизнь.

– Поскольку ракушка теперь у тебя, – говорит он, – думаю, мне далеко лучше не отходить.

– Так вот почему ты мне ее отдал!

– Да, таков был мой зловещий план.

Хотя это казалось невозможным, но Оскар прижимает меня еще ближе к себе.

– Мы как «Поцелуй» Бранкузи, – шепчу я. Это одна из самых романтичных скульптур во всем мире: мужчина с женщиной, сжатые воедино.

– Да! – соглашается Оскар. – Точно. – Потом он делает шаг назад и убирает прядь волос с моего лица.

– Мы так идеально подходим друг другу, как разрезанные.

– Разрезанные?

Его лицо сияет.

– Платон считал, что раньше жили существа с четырьмя ногами, четырьмя руками и двумя головами. Они были совершенно самодостаточные, счастливые до экстаза и сильные. Настолько сильные, что Зевс разрезал их пополам и разбросал по всему миру, чем обрек людей на вечные поиски своей второй половинки, того, с кем у них одна душа на двоих. И находят друг друга только самые везучие, понимаешь?

Я вспоминаю о последнем письме Дражайшей. В котором Гильермо говорил, что он – человек с половиной души, половиной мозга…

– Я нашла еще одно письмо Гильермо. В одном из блокнотов, которые у него повсюду, он просил ее выйти замуж…